- Пахнет жареной дичью, топленым салом, потом и резким мускусом. Ты присела на лавку у самых дверей, ты устала и тебе не хватает воздуха. Веки отяжелели, хочется заснуть ненадолго. Ты кладешь руки перед собой на колени, под ладонями нежные складки ткани, шелковистые на ощупь. Нужно немного отдохнуть и встать. Хорошо, что тебя пока никто не окликает. Тебя никто не зовет?
Я вяло мотнула головой.
- Ты сидишь, еще совсем немного, и нужно будет вернуться. Кто-то опять займет разговорами, кто-то о чем-то расскажет. О чем? Об охоте? О сыновьях? О войне?
- О богах... - сорвалось у меня с языка, но я даже не удивилась.
Аверс еще что-то почти шептал, все менее и менее слышно, а голоса вокруг призрачной залы усилились. Да, хлопки, бубенцы, звуки лютни. Запахи душат, жарко. Я вся взмокла под платьем, и ушла из залы совсем, в прохладу галереи, ведущей в сад.
Где моя обувь? Легким бегом я почти летела, свободные ступни касались гладкого каменного пола, было так хорошо от этой свободы! Мне было тяжко там и чудесно здесь! Ночное небо с тонким месяцем распахнулось вокруг, свежесть листвы и воды ворвалась в легкие, и мелодия флейты, едва слышимая отсюда, вдруг заставила пуститься в пляс. По траве, по бордюру фонтана, по утоптанным песчаным дорожкам. О, моя сила юности и счастье бытия, вместо крови по телу лились и огонь и ветер одновременно... и вдруг я натолкнулась на темную высокую фигуру. Юноша, совсем молодой вельможа в черном с серебром дублете, - темноволосый и темноглазый, он смотрел на меня с каким-то странным и пристальным вниманием, которого я не понимала. Чего хочет этот незнакомец? Я не знала ни его, ни того, почему он здесь. И мне было все равно, что я натолкнулась, не извинившись, я стремительно заплясала дальше. И танцевала до тех пор, пока не упала без сил на каменную лавочку сада. Ноги горели. Я приподняла подол и посмотрела на свои бледные в лунном свете ступни.
- Рыс?
Воздух вокруг прояснился, и я осознала, что сижу с открытыми глазами и смотрю на свои побитые мозолями ноги. Здесь, недалеко от оружейника, в домике крестьян, что дали приют на эту ночь. Ткань, закрывавшая щиколотки была грубая, обмотки на икрах почти черные от грязи и истрепаны, суставы распухли. Но и тогда, и сейчас я была босиком. От этого ли так удалось воскресить из небытия именно это яркое мое переживание? Юное или детское, но бесспорно самое беззаботное и счастливое!
- Ты вспомнила что-то?
Подняв взгляд на Аверса, шепнула пораженное "да", и так и смотрела ему в лицо во все глаза, не веря, что у него получилось.
- Что?
- Залу, зал, танцы, незнакомца в саду. И все. Но это так много!
- Тише, - он коротко улыбнулся. - Я рад.
- Как ты смог сделать это?
- Однажды мне повстречался в пути служитель храма. Мы собрались в один караван, чтобы безопасней было добираться по дорогам. И на одной из вечерних стоянок случился с одним из возниц припадок. Кто-то из его товарищей, знал, что тот боится огня, и всегда сторонится костров, даже если очень холодно. Шутник решил посмеяться над этим, и стал того горящей веткой поддразнивать беднягу. А тот не кричал, не бранился, от внезапного огня, что возник перед глазами, сразу на землю рухнул и забился. Когда в себя пришел, рассказал, что в детстве едва от пожара спасся, с тех пор к огню не приближается, мрак его накрывает.
- И что?
- Служитель вызвался помочь ему. И несколько вечеров я наблюдал за тем, как он уводит его от стоянок, от шума, и заговаривает. Я не слышал, что он ему шептал, но возница словно уходил в воображаемый сон, и боролся там со своим страхом, как рыцарь борется с драконом.
- Это помогло?
- Помогло. Но немного. Огня он по-прежнему сторонился, но мог теперь вынести без припадка его близость. Цепенел и покрывался потом, но находил в себе силы залить костер водой, или затоптать ветку. Я тогда, помню, долго уговаривал служителя поделиться секретом. Что это за молитва такая, от которой человек может исцеление получить.
- Так как же это действует?
- Он говорил, что человеческий разум на многое способен, и что в нем, как в доме со множеством дверей, есть свои ходы, чердаки, подвали и комнатки. Где болит, туда и ключик подбирать. Это сложно. Этого так сразу и не объяснишь.
- И ты исцелился?
Быстрый взгляд Аверса кольнул меня. Я угадала о том, о чем он не хотел говорить. Но все же ответил:
- Я воевал с цаттами, хотел убивать их столь много, сколько сил бы хватило до самой гибели. Когда был ранен, попал к Соммниансу, и тот прознал, что я оружейник. Оружейник той самой известной гильдии, о которой думали, что все секреты ушли с казнью мастеров. Он сказал тогда об этом моему капитану, и больше мне не судьба была вернуться на войну Побережья. Как раз с тем караваном залечивать раны и служить по своему делу я и ехал в Неук. Рассеченные мышцы зарастали, а душа нет. Я горел болью и ненавистью. Да, Рыс, служитель помог мне. Я не кинусь убивать цаттов, если только увижу их, и острая боль от утраты превратилась в тупую тоску.
После этих слов, я поняла, что мне очень хочется вернуть ему жажду жизни и веру в будущее. Мне хотелось Аверсу счастья. Он заслуживал его как никто другой. И хотелось, чтобы наше путешествие длилось как можно дольше.
Глава седьмая
Хорошие были дни. Война была далеко, обязанности не занимали время и мысли, - только дорога, только я и Аверс, только крохотные кусочки воспоминаний, которые иногда оружейнику удавалось воскресить во мне. Не всегда это получалось, но он говорил, что главный секрет кроется в мелочах, которые должны совпасть во времени тогда в этот момент. Один раз из-за звездного неба, особенно яркого, когда я полулежала на мшистом дереве, я смога вспомнить старика, с которым сидела на крыше башни ночью и изучала созвездия. Другой раз в сосновом бору от шума крон, напоминающих волны, и скрипа дерева, я вспомнила соленый привкус моря, и палубу, и людей с рисунками на теле.