Я заглядывалась на первые звезды, выжидая полной темноты. Прислушивалась к звукам леса, но ничего тревожного не было. Все чаще смотрела Аверсу в лицо, и думала над тем, что скажу ему, когда он откроет глаза. Он стал мне близок, но говорить этого в слух я не хотела. Я собиралась любить его скрытно, и вести себя также, как и раньше. Как его добрый друг и спутник. Мне хотелось бы обнять его и лечь рядом, но решимости не было. Все, что я позволила себе, это взять его жесткую сухую ладонь в свою и ждать.
Когда стемнело, я уже не следила ни за водой, ни за костром, я не отводила взгляда от лица, замирая каждый раз, когда неверный свет огня обманывал меня, заставляя подумать, что его веки дрогнули. Но нет. Чем больше проходило этих мучительных моментов, тем больший страх закрадывался в сердце. Пар от его дыхания стал слабее моего, и все больше истончался. Рука остывала, и в какое-то мгновение стала даже холоднее моей. Я приложила ухо к его груди и не услышала сердцебиения. Кожа Аверса побелела настолько, что рубашка стала казаться темной.
- Нет, пожалуйста... ты должен проснуться!
Я стала хлопать его по заросшим щекам, трясти за плечи, давила на грудь, как Сомм когда-то учил меня, чтобы не дать остановиться сердцу. Но тщетно. Губы оружейника приоткрылись, покрылись, как и все лицо, белой пылью, словно об был просолен и высох на солнце. Веки потемнели, став серыми, весь профиль заострился, волосы совсем поседели. Аверс не дышал, и был холоден, как каменная статуя. Слабый теплый ветерок со стороны костра, сдунул белую пыль, но она образовалась снова.
Я долго сидела без движения, глядя на тело Аверса и верить отказывалась. Он не мог умереть. Он был самым достойным из всех людей, был самым лучшим! И впереди у него должна была быть целая жизнь...
- Аверс!
У меня задергалось горло, покатились слезы, и больше я не смогла говорить, только выть и рыдать. Больше ничего не имело в этой жизни смысла. Я легла рядом с ним, на бок, обняв за плечи, продолжая плакать, и лежала, не обращая внимание на угасающий костер, студеный воздух, густеющую темноту. Я решила, что не встану с этой лежанки, умру рядом. Уйду насовсем вместе с ним, как он ушел из этого мира.
Слезы кончились. Они давали о себе знать только нервными вздрагиваниями. Тела оружейника под своей рукой я не чувствовала, потому что не чувствовала ни рук, ни ног. Холод отупил мою боль, я готовилась замерзнуть и заснуть, ощущая тепло только в груди, и ожидая, когда же мое нежелание жить остановит сердце.
Под закрытыми веками царила темнота. Я разомкнула их, чтобы последний раз посмотреть на Аверса, различила в рассветных молочных сумерках острые очертания носа и подбородка, и шевеление змейки на бледной шее. Маленькое колечко двигалось, переплелось восьмеркой, потом снова замкнулось в круг и замерло. Я решила, что это видение, как вдруг ветки лежанки слегка запружинили, пятерня Аверса сначала тронула меня за онемевшее плечо, потом за голову.
- Рыс? Я же отправил тебя дальше.
Он сел сам, поднял за плечи меня, и стало больно во всем теле от заиндевевших и затекших мышц. Голова закружилась. Я ничего ему не отвечала, слушая живой голос и посылая проклятия черной чуме, что под свой конец так жестоко притворяет человека мертвым.
- Где мы?
Губы ссохлись, что мне с трудом удалось из разлепить:
- У сторожки Рихтера.
- Где моя одежда?
- Плащ тут, остальное внутри.
Аверс поднялся, стал оглядываться и, различив очертания домика, - ушел к нему босиком. Как ни в чем не бывало, как и не лежал трое суток в горячке без еды и воды. Как и не бросал меня у реки.
- Если это сторожка Рихтера, то я видел дивный сон. Так почему ты здесь?
Я растирала руки, опустив взгляд на едва различимые угольки головешек, что остались от костра. Тяжесть утраты ушла, вместо нее навалилась огромная усталость от пережитого. Все вернулось - Аверс, наш путь, течение времени. Только вот он что-то пережил там, внутри себя или вне пределов этого мира. И я пережила. Осознание, что люблю его и уверенность, что я сейчас умру рядом с ним, потому что не могу жить без...
Оружейник же, как выпив живой воды, осматривался вокруг быстро, ходил туда-сюда, снова разжег костер. А когда огонь осветил мое лицо получше утренних сумерек, сразу спросил:
- Напугал я тебя своим уходом? Поверь, я бы тебя не оставил, если бы не был уверен, что жить мне осталось дня три...
Я взглянула на него, совершенно не стесняясь, что недавние слезы превратили меня не весть в кого, и передать всю силу возникшей ярости на эти слова мой взгляд смог, потому что Аверс умолк.
Как он мог подумать, что испугалась я за себя?!
- Я же сказал тебе уходить... - его голос вдруг прозвучал с иным выражением.
- Кто ты такой, чтобы я тебя слушала?
Оружейник задумался над чем-то, оставил свои дела и сел рядом со мной на лежанку. У меня все замерло внутри - показалось, что он вот-вот обнимет меня по отечески, прижмет к плечу голову, как тогда в Неуке, но Аверс этого не сделал. К счастью.
- Расскажи, что ты видела и что здесь случилось? Ты говорила с охотником, ты знала уже, что Рихтер это Змеиный Алхимик?
- Его имя Миракулум. И с древнего языка это слово переводится как "чудо".
Вдруг на рукаве куртки я заметила крошечное белое пятнышко, которое тут же исчезло, едва коснувшись поверхности. Потом второе, третье... подняв голову, увидела, что весь воздух у вершин деревьев наполнен ими, и все медленно парят вниз.
- Снег...
Нет, оружейник не изменился. Цвет его волос снова стал, каким был. Цвет лица тоже. Он не сделался моложе или старше, сильнее или слабее. Но перемену я заметила в глазах. Взгляд его мне стало трудно переносить, такая там появилась внимательность, пристальность и жизнь. Аверс слушал мой рассказ, не смотря никуда больше, кроме как на меня, и я стала сбиваться, почувствовав вину. Будто сделала что-то неправильно.