Он опустился на колени; его глаза молили ее еще горячее слов. Они прощались на всю жизнь, Эльза тоже знала это. Она наклонилась к Эрвальду и произнесла:
— Да, Рейнгард, я безгранично люблю тебя! Теперь ты знаешь… уходи!
— Эльза! — Эрвальд вскочил. В его восклицании были и счастье, и отчаяние в одно и то же время. — Мы никогда больше не увидимся! Хватит ли у тебя сил вынести это? У меня — нет!
— Ты должен! — тихо сказала она. — И я должна. Уходи! Ты обещал!
В тот же момент Эльза почувствовала себя в объятиях Рейнгарда, на его груди. Это длилось только одно мгновение, потом с его губ сорвалось полузаглушенное: «Прощай!» — и он выбежал из комнаты.
35
В саду виллы Бертрама против обыкновения было тихо; только Зельма гуляла по дорожке с золовкой; мальчики были заняты с отцом в доме приготовлениями к прощальному торжеству в честь африканского дяди. Ахмет водил взад и вперед оседланную лошадь, от которой валил пар, очевидно, после усиленной езды. В Кронсберге в летнее время держали верховых лошадей для пользования приезжих, и Эрвальд каждый день ездил по нескольку часов; он не изменил этой привычке и сегодня и только что вернулся домой.
— Кронсбергские лошади будут рады, когда этот любимец пустынь наконец уберется, — заметила Ульрика, — а их хозяева перекрестятся обеими руками; ведь он портит им лошадей. Опять скакал сегодня, как угорелый; достаточно взглянуть на несчастное животное.
— Эрвальд не может обойтись без того, чтобы не ездить несколько часов в день, — сказала Зельма. — Он слишком привык к этому, ведь это связано с его деятельностью.
— Так пусть бы ездил по-человечески, а не привозил сюда своих диких африканских привычек, — проворчала Ульрика, по-прежнему питая неприязнь к Рейнгарду. — К слову сказать, ваш «знаменитый гость» не доставляет вам в последнее время особенного удовольствия; ему угодно быть постоянно не в духе, а сегодня, когда он вернулся из Бурггейма и сейчас же бросился на лошадь, лицо у него было темнее тучи.
— Я тоже нахожу, что он сильно расстроен, — согласилась Зельма, — но это понятно, ему тяжело расставаться с Зоннеком.
— Я рада, что Зоннек остается здесь, — сказала Ульрика, для которой Зоннек был «единственным человеком». — Вашего Эрвальда я от всего сердца дарю дикарям; с его привычками ему самое подходящее место в Африке, где он может разыгрывать из себя повелителя и мучить людей и животных. Ему бы быть предводителем племени дикарей; это не то, что Зоннек, который поселился себе в Германии, как разумный человек. Он придет вечером?
— Да, обещал, а Эльзы мы не увидим; она прислала мне сказать через моего мужа, что будет у леди Марвуд.
Громкое «ура» возвестило, что приготовления закончены. Мальчики примчались со всех ног звать мать и тетку, чтобы те взглянули на приготовленные чудеса; дамы изъявили согласие, и компания двинулась к дому.
Эрвальд сидел в своей комнате, в которой все уже было уложено в дорогу. По его лицу было видно, что усталость не дала ему покоя, а между тем вечером, при последнем свидании с Лотарем, ему необходимо было казаться спокойным. Впрочем, самое трудное было уже позади, оставалось перенести только это последнее испытание.
Послышались поспешные шаги, дверь распахнулась, и на пороге показался Бертрам с растерянным лицом.
— Вы здесь, Эрвальд? — торопливо крикнул он. — Надо ехать в Бургсдорф, сейчас оттуда прибежал посыльный. Там несчастье… с Зоннеком.
Рейнгард, укладывавший в портфель какие-то бумаги, выпустил их из рук и вскочил.
— С Лотарем? Что такое?
— Он пробовал или чистил пистолет, знаете, тот, что собирался подарить вам. Или проклятая штука оказалась заряженной, или случилось что-то другое, только заряд попал ему в грудь. Рана, очевидно, не шуточная, потому что Лотарь без сознания. Посыльный думает, что он умирает.
Эрвальд застыл на месте. У него, привыкшего ко всевозможным ужасам, казалось, отнялись руки и ноги при этом известии; то, что выражалось на его лице, было больше чем испуг; это было предчувствие чего-то ужасного, чудовищного.
— Я велел запрягать, — продолжал Бертрам. — Через десять минут экипаж будет подан. Мы поедем мимо леди Марвуд и захватим Эльзу. Боже мой, Эрвальд, вы совсем растерялись! Может быть, это еще преувеличено; не следует сейчас же воображать худшее. Прежде всего, надо ехать.
Последние слова заставили Эрвальда опомниться. Он бросился к окну, распахнул его и крикнул негру, только что выводившему лошадь за ворота: