Зоннек давно заметил то же, но ответил совершенно спокойно:
— Должно быть, он открыл любовь Зинаиды к тебе. Неужели ты ожидал, что он примет с распростертыми объятиями жениха, который ничего не может положить на чашу весов, кроме будущего, тогда как на другой чаше такой претендент как лорд Марвуд? Ты должен быть готовым к борьбе за невесту; ты ведь так любишь борьбу вообще, неужели она пугает тебя здесь?
— Борьба с отцом — нет, — горячо сказал Рейнгард, — но меня пугает борьба с богачом, который, может быть, смотрит на меня как на авантюриста, и презирает в качестве такового. Эта мысль часто огнем обжигает мой мозг. Если бы мне когда-нибудь дали почувствовать это, я не переступил бы больше порога Осмара!
— То есть отказался бы от Зинаиды?
Вопрос был произнесен серьезно и укоризненно. Молодой человек ничего не ответил, но на его лице появилось выражение жесткого упорства.
— Если ты в состоянии сделать это, значит, ты не любишь Зинаиды, а в таком случае, конечно, лучше расстаться, не доводя дело до объяснения. Марвуд будет очень благодарен тебе за то, что ты уступишь ему место.
— Вы считаете возможным, что Зинаида отдаст руку такому человеку как этот Марвуд? — тихо спросил Рейнгард.
— Если ей придется похоронить свою девичью мечту, а отец будет настаивать, то это весьма вероятно. Но я не хочу влиять на тебя; неприятно брать на себя ответственность, вмешиваясь в судьбу человека, особенно, если он идет не обычной, избитой колеей. Я хочу отправить телеграмму, пойдем вместе?
— Нет, я не пойду, — коротко ответил Эрвальд.
Зоннек ушел, а Рейнгард лег на спину, глядя на вершины пальм.
Любил ли он Зинаиду? Правда, он не был равнодушен к этой красивой девушке, но в его чувстве немалую роль играла польщенная гордость, сознание, что его предпочли, тогда как никто иной не мог похвастать этим. Он только что вскрикнул от радости при известии о скором отъезде. Перед ним открылась желанная даль, и теперь он чувствовал, как его тяготит мысль о том, что он мог связать себя словом и обетом верности с какой-нибудь женщиной. Все-таки это были узы.
— Мне кажется, я не гожусь для любви, — сказал он вполголоса. — В ней нет того великого, сказочного счастья, которого я жажду. Но где же оно в таком случае?
Поблизости раздался звонкий детский смех. Из-за края берега, высокого и обрывистого в этом месте, появилась головка в широкополой соломенной шляпе, а за ней — маленькая фигурка. Она ловко карабкалась вверх и легким прыжком выскочила на ровное место, а вслед за тем радостный детский голос закричал:
— А я первая! Скорей, Гассан!
Рейнгард поднял голову и увидел Эльзу фон Бернрид, которая, стоя на краю, махала обеими ручками. Теперь показалась и вторая, такая же маленькая, но темная фигурка, поспешно вскарабкавшаяся вслед за первой. Разгоряченные, запыхавшиеся дети с радостными криками помчались к пальмам.
— Эльза, как ты сюда попала? — спросил молодой человек, удивленный тем, что девочка бегает за территорией сада без присмотра.
Эльза только теперь заметила лежащего на земле Эрвальда, но не особенно смутилась. Обычно она очень мило приседала «чужим дядям», но Рейнгард в ее глазах не относился к широко распространенному роду людей, именуемых дядями, и никакие силы не могли бы заставить ее назвать его этим словом.
— Мы удрали! — ответила она. — Нам велят играть только в саду и не позволяют ходить к Нилу. Это скучно! Как только Фатьма ушла в дом, я крикнула Гассану, и мы удрали!
— Это очень нехорошо, — укоризненно проговорил Рейнгард.
— Зато весело! — возразила девочка, явно наслаждаясь своей шалостью. — Мы так хорошо играли на берегу! Правда, Гассан?
Коричневое личико маленького египтянина с узкими черными глазами и толстыми губами было невыразимо забавно. По местному обычаю его миниатюрный коричневый череп был выбрит наголо, только над ушами были оставлены два пучка волос, одиноко торчавшие в разные стороны, придавая ему сходство с филином. Его одеяние состояло из синей шерстяной рубахи, такой длинной, что она волочилась по земле и мешала ему ходить.
Язык, на котором объяснялись дети, удивительная тарабарщина, представлял смесь арабских и коверканных немецких слов, но они превосходно понимали друг друга, а где не хватало слов, там на помощь приходила пантомима.
Эльза сняла шляпу и села на землю. Ее темнокожий товарищ присел на корточки рядом, глядя на нее, как верный пудель, не спускающий глаз с хозяина.
— Ты выискала себе настоящего африканского кавалера, — насмешливо сказал Эрвальд. — Кажется, я видел в вашем саду эту обезьянью мордочку.