Легкий стук в дверь прервал эту сцену. Вошедший лакей доложил о приезде Бертрама.
Зинаида провела платком по пылающему лицу.
— Ах, это доктор! Я совсем забыла, что он назначил этот час. Вы уходите? Нет, нет, не уходите! Мы еще не говорили о вас, а мне о многом хочется расспросить.
— Доктору честь и место, — ответил Зоннек, действительно, собиравшийся уйти, хотя и ему надо было кое-что сказать ей.
— О, его визит будет непродолжителен, а затем я опять в вашем распоряжении. Хорошее не следует упускать, оно редко выпадает на нашу долю. Вы останетесь, правда?
Зинаида произнесла свою просьбу почти страстно, и Лотарь согласился. Он представил вошедшего доктора, подчеркнув, что это — его друг; поэтому леди Марвуд приняла Бертрама очень любезно.
— Я покину вас на четверть часа, извините, — обратилась она к Зоннеку, — а чтобы вы не скучали, пришлю вам кое-что такое, что напомнит вам Каир. Будьте как дома! Ведь вы всегда были у нас своим.
Она позвонила, тихо отдала какое-то приказание и пригласила доктора следовать за ней в соседнюю комнату.
Зоннек подошел к письменному столу, и его взгляд задумчиво остановился на портрете маленького Перси. Дверь отворилась, и в комнату вошел молодой араб, мальчик лет шестнадцати в богатом костюме. Он нес позолоченный кофейный сервиз тончайшей арабской работы и ящичек слоновой кости с папиросами и вытаращил блестящие черные глаза от изумления, когда незнакомый господин заговорил с ним на его родном языке.
— А, Гассан, и ты приехал в Европу?
— Ты знаешь меня, господин? — пробормотал ошеломленный Гассан.
— Я видел тебя шесть лет тому назад в Каире у твоего господина, а раньше в Луксоре. Ты помнишь, в Луксоре была хорошенькая беленькая девочка, которая жила у твоей госпожи и с которой ты играл? Она всегда носила белые платьица…
— И у нее были длинные золотые волосы! — перебил Гассан с просиявшими глазами. — Но она уехала далеко за море и не вернулась.
— Кто знает, может быть, ты увидишь ее здесь, — сказал Зоннек улыбнувшись; ему было приятно, что Эльза не забыта.
То обстоятельство, что незнакомый человек, по виду знатный европеец, говорил по-арабски, внушило Гассану доверие к нему, и он с большой готовностью стал отвечать на его вопросы. Его отец, садовник в имении Осмара, умер; по просьбе старшей сестры, еще ребенком взятой для услуг молодой госпоже, Гассана тоже взяли в Каир, а после смерти консула леди Марвуд увезла мальчика вместе с его сестрой в Европу.
Приход Бертрама прервал беседу. Лотарь поспешно пошел ему навстречу и спросил, понижая голос:
— Ну, что? Надеюсь, ничего серьезного?
Врач пожал плечами.
— Нервы! У леди Марвуд они в таком состоянии, что грозят серьезной опасностью, и надо принимать меры, не теряя времени. Но она, очевидно, не из послушных пациенток, и мне придется прибегать к вашему влиянию, потому что нам предстоит бороться с очень серьезным врагом: с морфием. Однако мы еще поговорим об этом, мне пора.
Он ушел.
Скоро явилась Зинаида; она знаком отпустила Гассана и села на диван напротив гостя.
— Расположимся уютнее. О, я не забыла ваших привычек, я хорошо их помню! — Она налила ему кофе и подставила папиросы.
Зоннек с удивлением увидел, что она тоже взяла папиросу. В Каире многие дамы курили, но Зинаида не курила и даже чувствовала к этому отвращение. Очевидно, и это стало «иначе».
— Понравился вам Бертрам? — спросил он. — Внушает он вам доверие?
— По крайней мере, больше чем мои римские врачи. У него замечательно спокойная, твердая манера говорить, это приятно действует. В общем, он тянет ту же песню, что и все его почтенные коллеги: спокойствие, тишина, уединение — мне уже надоело это слушать. Но мы собирались говорить о вас. Доктор сказал мне, что вы больше не вернетесь в Африку, что он поставил это вам непременным условием. Вынесете ли вы тихую частную жизнь?
— Что же делать! В конце концов, поневоле покоряешься необходимости. Кроме того, ведь плоды моей двадцатилетней работы, то, что я приобрел для моего отечества, — налицо. Правда, там осталось еще много дел, но я передал их в сильные, смелые руки; я приготовил себе преемника в лице Рейнгарда.
Глаза Зоннека невольно обратились на молодую женщину, когда он произнес это имя, но она спокойно стряхнула пепел с папиросы и холодно спросила:
— Рейнгард? Кто это?
— Вы его не помните? Это — мой молодой товарищ, ездивший со мной в экспедицию. С тех пор его имя частенько упоминалось в печати… Рейнгард Эрвальд.
— Ах, да! Действительно, это достаточно известное имя. Нет ни одной газеты со статьей об Африке, где бы не упоминалось имя господина Эрвальда. Его так выдвигают на передний план, что становится обидно за вас и ваши заслуги. Вы не завидуете?