Неожиданно, прежде чем его рука успела прикоснуться, мальчик упал прямо перед ним и затих.
Ошеломлённый Шэнь Цяо подался вперёд, спеша проверить его состояние, и обнаружил, что мальчик очень давно и серьёзно болел. Положение полностью безнадёжное. Пока те двое тащили его, он уже светил отражённым светом [6]. Даже божествам было не спасти это дитя. Под конец маленькое сердечко надорвалось и не выдержало.
[6] 回光返照 (huí guāng fǎn zhào) — обр. о временном улучшении перед смертью.
Спасай его Шэнь Цяо, не спасай — для ребёнка не было абсолютно никакой разницы.
Пока его глаза полностью не закрылись, казалось, у него всё ещё оставалась пара крошечных капель сетований и тоски по этому миру. Судя по шрамам на теле и выступающим под кожей ребрам, вероятно, за всю жизнь этот ребёнок не прожил ни одного счастливого дня. Возможно, никогда и не понимал, почему с рождения пришлось столько мучиться.
Шэнь Цяо долгое время не двигался, не мигая глядя на мальчика, вдруг протянул руку и бережно опустил ему веки. Затем другой легонько смахнул влажный след с уголков своих глаз.
— Ты не дрогнул даже, когда Юй Ай тебя предал, а сейчас слёзы льёшь по тому, кого знать не знаешь?
— Выпади на мою долю неудачи и трудности — пускай, я смогу выдержать. Но этот малыш, возможно, вообще никогда не причинял вреда другим. Небеса даровали ему перерождение ведь не за тем, чтобы обречь на одни лишь страдания. Все люди имеют право на жизнь. Как бы тяжело ни пришлось, следовало позволить увидеть надежду на выход и ему.
Скажи это кто другой, Янь Уши непременно счёл бы его лицемером. До сих пор он не мог, да и не хотел походить на Шэнь Цяо: подобное поведение всегда рождало в нём пренебрежение. И всё же, невольно, как-то сами собой поступки Шэнь Цяо перестали быть для него странными и удивительными.
— Ты слишком наивен. Кто должен дать ему такую надежду? Другие тоже хотят выжить и позаботиться о себе. С какой стати им относиться к нему хорошо?
Шэнь Цяо поднялся со словами:
— Я хотел относиться к нему хорошо, но уже поздно.
— В одиночку, — с безразличием произнёс Янь Уши, — можешь спасти одного-двоих, не более. В мире полно людей, подобных ему, но ты смотришь на них сквозь пальцы. Не лицемерно ли?
— Если смутные времена однажды закончатся, и Поднебесная станет единым целым, такое положение может и не исчезнет полностью, но по крайней мере сильно сократится. К тому времени не один-два человека будут спасены, а уже десятки тысяч. Согласны, нет?
Янь Уши не озаботился ответить. Он отошёл в сторону, сложил ладонь, как лезвие, и, направив поток внутренней ци, проделал им яму у корней дерева. Аккуратный прямоугольник, одинаковый по всей глубине.
Шэнь Цяо проследил взглядом, понял его намерение и не сдержал улыбки.
— Большое спасибо.
Он взял тело ребёнка на руки и, придерживая ровно, опустил на дно. После засыпал землёй и выровнял поверхность.
В неспокойное время не следовало оставлять тело под открытым небом, но и ставить надгробие излишне. Кто-то мог подумать, что внутри захоронения есть ценности — воры непременно бы сунулись проверить.
Завершив дело, Шэнь Цяо и Янь Уши вошли в город, и его стены словно разделяли два разных мира.
Говорили, что император Ци Гао Вэй на протяжении нескольких лет был наслышан о засухе, неурожае, голоде и толпах беженцев снаружи. Однако не отдал приказа чиновникам оказать помощь при стихийных бедствиях. Вместо этого он построил в столичном саду Хуалинь поселение нищих, сам вырядился попрошайкой, а евнухам и дворцовым служанкам приказал одеться путешественниками и разъездными торговцами, чтобы лично познать радость выпрашивания милостыни. Так что, когда в городе Е произносили «сад Хуалинь», вовсе не восторг мечтаний о красотах императорского сада отражался на лицах людей, а негласная двусмысленная насмешка.
Впрочем, несмотря ни на что, даже находясь перед лицом опасности со стороны внушительного войска Северной Чжоу, вплотную подошедшего к границе, город казался по-прежнему мирным и процветающим, мало в чём изменившись со времени прежних визитов Шэнь Цяо.
Куда ни кинь взгляд: великолепные лошади и роскошные повозки, блеск золотой и серебряной крошки повсюду — от фасадов зданий до туши и бумаги, изысканные шёлковые одежды, невесомо летящие на ветру, и юбки из роскошной узорной тафты, расшитой тончайшим золотом и серебром, искусной работы элегантные нефритовые шпильки, украшающие причёски и разлитые в воздухе благоухающие ароматы. Таким представал облик города Е, столицы империи Ци — мира, исполненного богатства и почестей.
Прибывшие сюда впервые, вряд ли сразу могли разглядеть в лощёной толпе хотя бы одного бедняка. Даже могли начать стыдиться себя, ощущать слишком жалкими. И всё же, в отдалённых уголках улиц и переулков беглый взгляд изредка мог выловить людей одетых просто, без излишеств. Они совершенно не вписывались в окружающую пышность и великолепие.
В столь крупном городе поиски нескольких человек могли занять не день и не два. Возможно, Юй Ай и те, кто с ним, остановились в каком-то даосском храме или сменили одежды на более заурядные и скрыли свою личность. Во втором случае проще выловить иголку, упавшую в море [7].
[7] 大海捞针 (dàhǎi lāozhēn) — ловить иголку, упавшую в море; искать иголку в стоге сена; бесполезные поиски.
В городе они разошлись. Янь Уши не пояснил, куда намерен направиться, а Шэнь Цяо не стал допытываться, лишь произнёс:
— Пусть глава ордена Янь позаботится о себе. Желаю ему удачи во всём.
Янь Уши спросил:
— Собираешься найти постоялый двор и там устроиться?
Шэнь Цяо призадумался:
— Сначала поищу их в окрестных даосских монастырях. Если не найду, останусь в одном из них.
Янь Уши кивнул:
— У этого почтенного ещё есть кое-какие важные дела.
Больше не сказав ни слова, он развернулся и через несколько шагов уже исчез из поля зрения.
Шэнь Цяо недолго задержался на месте, проводив взглядом его фигуру, скрывшуюся в море людей, невольно слабо улыбнулся и пошёл прочь.
Не успел он отойти далеко, как навстречу попался конный отряд. Солдаты в авангарде разгоняли прохожих, тесня их к обеим сторонам улицы. Чтобы не проявить грубость в отношении уважаемого человека, чей путь расчищали служивые, и не навлечь на себя несчастье, люди, один за другим, поспешно уворачивались.
Шэнь Цяо вместе с остальными тоже посторонился и услышал вопрос за спиной:
— Кто на этот раз прибыл, принцесса или принц?
Другой человек, смеясь, ответил:
— Не угадали. Взгляните на этот эскорт, должно быть, пожалованный князь Чэнъяна!
Словно внезапно прозрев, спросивший приглушённо ахнул:
— Тот самый, пожалованный князь Чэнъяна, снискавший благоволение императора?
Ответ прозвучал подчеркнуто многозначительно:
— Верно. Именно он.
Знаменитый пожалованный князь Чэнъяна Му Типо был на слуху едва ли не каждого, но отнюдь не из-за успешности его политических достижений, а благодаря императору.
В своё время знакомство Шэнь Цяо с этим пожалованным князем Чэнъяна тоже вышло весьма неприятным. С того случая Му Типо стал совершенно бессилен в постели и наверняка затаил на него в душе лютую ненависть. Шэнь Цяо не боялся, но и на лишние неприятности, пока его поиски не окончены, нарываться не хотел. Поэтому тотчас отступил ещё глубже в толпу, намереваясь укрыться в ближайшей лавке, как среди людей вновь раздалось восклицание:
— Разве не пожалованный князь Чэнъяна?
Шэнь Цяо оглянулся. Человек верхом на лошади, как нарочно, тоже посмотрел в его сторону, и их взгляды встретились. Шэнь Цяо остался безразличен и отвёл глаза, а другая сторона, напротив, слегка опешила.
— О, и правда не он, это новый любимец Его Величества! Говорят, как раз пожалованный князь Чэнъяна и порекомендовал его государю. Император теперь души в нём не чает, даже больше, чем в добродетельной супруге Фэн.
— А добродетельная супруга Фэн это та самая?..
— Ха-ха! Точно. Та, кого Его Величество за баснословные деньги в чём мать родила выставил перед министрами, чтобы те ею полюбовались!
Толпа единодушно подхватила смех.
Если таковы император с министрами, что уж до остальной страны.