– Почему невезучая? – опять спросила Аэлла.
– У неё пять детей было, три сына и две дочери. Девочки рано умерли, а сыновья – близнецы – на войне погибли, в Гальбии... Младший, вот, остался, хромым родился, и стал пекарем, как отец. Она его бережёт, последний...
Аэлла вздохнула еле слышно. Нанния спросила сама:
– А вам зачем повитуха? Вам пока рано...
– Что – рано? – не поняла Аэлла, подняла лицо от вышивки, глядя в упор недоумённо.
– О родах думать. Попозже уж... – Старая служанка улыбалась сама себе, даже не глядела. Аэлла нахмурилась.
– О чём говоришь? Не понимаю...
– Так уж и не понимаете? – Нанния подняла голову, всё так же улыбаясь. – Скрываете? От кого? От меня не скроешь, я сама троих родила, а скольких выкормила!.. Я уже давно поняла. Месяц-другой и все уже увидят, и платья ваши не помогут... – Аэлла слушала её с открытым ртом, глядела огромными удивлёнными глазами. – Меня не проведёшь, я вижу...
– Вы хотите сказать... – От растерянности она аж на «вы» перешла, Нанния закивала головой, говоря:
– Да-да, дорогая, я вижу, я знала, уже месяц как, как увидела вас... От меня не скроешь...
Аэлла опустила голову, дрожащие пальцы не могли удержать иглу. Она что-то путает, она не то говорит. Этого не может быть! Какой ребёнок? Откуда? У неё не может быть никаких детей, тем более, сейчас... Она не замужем! Живёт в чужой стране из милости, не знает, что ждёт её завтра. Какие могут быть дети? Это глупости! Ложь! Это какая-то ошибка!
Она опустила руки, вышивать сегодня она уже не сможет. Такие новости. Безумие. Что же делать? А она-то, глупая, думала, что это происходит с ней? Тошнота какая-то, головокружение, усталость непонятная, раздражительность, задержка уже третий месяц, и в теле какая-то непонятность, то там заболит, то здесь, то в груди что-то... Но ребёнок?! Об этом она и помыслить не могла. Может, если бы мать её воспитала, а не отец с братом, она бы знала об этом побольше. Господи!
Что же делать теперь? Такой позор. Без мужа... Защищать её некому... Идвару говорить нет толку, что он сможет сделать? Да, и... Какой прок от этого? Они поругались, он убил отца, Айрила, её саму чуть не изнасиловал на глазах у своих солдат и её брата! Она не простит его! Никогда не простит! Как бы ни относилась к нему, как бы сердце ни вздрагивало при встрече.
Что же делать?
Быстрее бы король мужа нашёл ей, что ли! Позор! Какой позор! Как последняя девка, думай теперь, как скрыть? Отца опозорила, весь род, весь Райрон. Привезла к самому королю под бок... ублюдка безродного... безотцовщину...
Она еле-еле сдержала слёзы жалости к себе, слёзы отчаяния. Поджала дрожащие губы.
Это её ребёнок. Он уже под сердцем, хочет она сама или нет, он родится. Её ребёнок. Её малыш.
Вспомнилась Вэлия, молодая жена Майнора. С каким достоинством, с какой гордостью носит она себя, как глядит свысока. Её ребёнка ждут. Это будет Майнор, он станет королём. А своего она не знает, как спрятать, как сделать так, чтоб никто не знал о нём, даже Идвар...
Идвар...
Память сама воскрешала в голове те ночи в Райроне, те поцелуи, страстные взгляды, его руки на своём теле. Бесстыдница! Она сама виновата! Она сама позволила ему! Сама себя предложила! Он ведь спрашивал – «можно?» Господи! Как портовая девка... Нагуляла. Спросят, от кого, что она скажет? От вашего Мирона? От любви огромной? Боже!
Она ведь влюбилась, как кошка. Она готова была ему всё отдать. Тогда. А сейчас? Такая пропасть между ними. И этот ребёнок нелепый, ненужный, так не кстати. Почему всё так не во время?.. Она и не заметила, как рука сама собой легла на живот, там, где теперь был он. Плод её греха, плод любви безумной, о которой и вспоминать-то – запрет!
Глянула на Наннию. Сидит, вышивает.
– Я пойду... – Поднялась, сделала два шага к двери, обернулась. – Никому не говорите пока, пожалуйста.
Нанния улыбнулась ей по-доброму, шепнула:
– Конечно, милая.
Она вернулась к себе, чувствуя себя уставшей, тяжёлой, убитой, как будто родить должна была вот-вот. Долго лежала на постели, перемалывая одно и то же. Ребёнок... Ребёнок... Её ребёнок... Она беременна... У неё будет незаконнорожденный ребёнок... Заснуть смогла лишь под утро, даже труб рассветных не слышала – впервые за всё время в Мирополе.