– Помогите, что ли... – Идвар нахмуренно махнул рукой, отдавая приказ оруженосцам, конюхам, слугам из свиты.
Рыцари смотрели с коней, потом разбрелись по деревне, нашли старосту, ещё нестарого крестьянина, смуглого, с тёмными волосами. Здесь, на востоке, чаще обычного были такие. Говорил он быстро, словно торопился, но Идвар понимал. С утра появились вооружённые люди на конях, пограбили, но насилия не чинили, уходя, подожгли вот этих два дома.
– Почему именно эти? – озадаченно переспросил Идвар.
– Хозяева возмущались, не хотели отдавать коня и свинью, да и хлеба у них забрали, вчера только выпекли... Весна, вы же сами понимаете, господин, запасов мало у кого осталось.
Идвар понимающе кивал головой, смотрел на старосту с высоты вороного коня.
– Куда ушли? Откуда пришли? Есть ли какие слухи, где могут быть? Кто вообще такие? Как выглядели? Какое было оружие? Какие кони? Кто руководитель? Кто приказы отдавал? – Идвар засыпал его вопросами и внимательно слушал. Староста мало знал об этом, но то, что проявлялось в его скупых репликах, всё больше и больше убеждало Идвара, что напавшие не были разбойниками из крестьянской среды. А, если и были, то возможно, с хорошим опытом, может, банда орудует с прошлого года. Имеют оружие, лошадей, действуют организованно и быстро.
Что это? Кому это на руку? Зачем жечь дома в деревнях? Чтобы вызывать постоянное недовольство, сопротивление новой власти. Об этом должны знать местные графы. Возможно, они сами затевают это, зима прошла тихо, а значит, они где-то прятались, от кого-то получали помощь. Не может быть так, чтобы про них никто ничего не слышал.
Идвар молча смотрел на огонь пожарища, на снопы ярких искр, подлетающих в воздух, на суетящихся вокруг людей. Почему? Что он делает не так? Почему они ненавидят его одного настолько, что готовы причинять вред даже своим крестьянам?
– Ладно... – Идвар развернул коня, потянув повод, глянул на своего главного адъютанта из свиты, добавил: – Заплатите им за ущерб...
К вечеру они добрались до замка маркграфа Крейна. Свиту герцога встретили приветливо, разместили, накормили, а для ближайшего окружения и самого герцога был устроен богатый ужин. Маркграф, темноволосый, аккуратный, лёгкий в общении, был приветлив, заботлив, часто улыбался. Узнав, что герцог желает остаться на несколько дней, он приказал разместить гостя в самой лучшей комнате, обещал хорошую охоту.
Что-то настораживало Идвара, может, потому, что он постоянно ожидал какого-то подвоха, неприятностей. Даже сон долго не шёл, несмотря на усталость, на долгий затянувшийся ужин, на день, проведённый в седле. Не было покоя. Может, в любое другое время он был бы более беспечен, но не сейчас. Он хотел вернуться, вернуться к жене и сыну, как она просила. И поэтому стал подозрителен, прислушивался и приглядывался ко всему. И даже всадник, отъехавший от замка ночью, которого Идвар заметил из окна башни, показался ему подозрительным.
Зачем? Какая надобность ехать куда-то среди ночи? Какие новости и кому он повёз? Зачем? Зачем это?
На следующий день Идвар сам обошёл конюшни, кузни, оружейные мастерские, заметил новый колодец, заложенный фундамент под новый амбар для хлеба. Всё казалось ему странным: и большое количество лошадей, и мастера, работающие по оружию. Почему? Но на все вопросы маркграф ссылался к одному: «Наше графство пограничное, как и вся эта территория, мы всегда так жили. Мы постоянно в состоянии войны... Так жили наши предки, и мы так живём. Война – наш хлеб... И князь Райрона об этом знал, мы даже получали льготы в налогах...»
Идвар ничего не ответил, но отказался от предложения погостить, и на следующий же день, к явному недовольству маркграфа Крейна, покинул его земли.
Так он посетил все земли на востоке Райрона, и везде он встречал всё то же самое, что и у маркграфа Крейна. И это не радовало его. В конце концов, Идвар повернул домой, в Райрон.
Он понял одно: что-то готовится здесь, что-то затевается за его спиной, и что-то недоброе. Будет война...
Вернулся в Райрон он лишь к вечеру двадцатого дня, его уже ждали. Пока переделал всё после поездки: переоделся, помылся, поужинал, отдал указания свите, что была с ним, к Аэлле и маленькому сыну пришёл уже в глубоких сумерках. Склонился над кроваткой, глядя в лицо спящего ребёнка. Он подрос за эти дни, личико стало ровненьким, беленьким, чистым. И в душе просыпалась трогательная нежность к нему, к маленькому сыну.