Кажется, я начинала понимать Совушку. Ветер беспрепятственно тек сквозь птичье тело. Нужно задержать его, всего лишь одного мига мне хватит. Я вдохнула его в себя… мгновение… нет, даже меньше… и он мне подчинился! И остался со мной. А теперь, теперь… Вывернуться наизнанку. Скинуть перья, пользуясь заимствованной силой.
— Вернись.
Вернусь! Найти бы место, куда приземлится, иначе просто разобьюсь, а ведь кругом уже горы… Вернусь! Вот, вижу площадку и небольшую пещерку, похожую на те, где гнездятся береговые птицы, только во много раз больше. На камни я опустилась, сдирая коленки.
«Я вернусь, — думала я, из последних сил заползая вглубь пещеры и сворачиваясь калачиком на полу. — Вот только отдохну немного — и вернусь… обязательно…»
Только вот сон не принес облегчения. Было холодно и больно. Трудные заклятья отнимают много сил, но неужели Совушка терпит такое? Сон, как и в прошлую ночь, не приходил. И снова Зов манил к очевидной смерти.
Я широко раскрывала глаза, а видела не стены пещеры, не ее каменный пол, а серые лица статуй и зеленый свет, мертвое пламя. Потом забывалась все-таки, лежала какое-то время, совсем не шевелясь, начинала тихонько постанывать от боли, плакала, кусала губы до крови, ломала ногти о камни… Кажется, пришла ночь. Увидь я луну, я бы на нее завыла. Стало немного легче, но еще холоднее, и захотелось пить.
От холода начинали неметь ноги, от бессилия — течь слезы. Я уже лежала, смотря в потолок пещеры и не двигаясь, лишенная сил и желания встать и куда-то идти, когда увидела над собой знакомое серое лицо.
— Тс-с-с… — а все равно я не смогла бы ни слова сказать, шершавый язык отказывался поворачиваться, присохнув к небу.
— Пей, — я не сразу сообразила, что об мои зубы ударилась деревянная походная фляжка. Расцепить их тоже оказалось задачей нелегкой.
— Молодец, — было непонятно, он говорит это мне или просто чтобы хоть что-то сказать ради спокойствия, потому что руки у него заметно дрожали, когда он поддерживал мне голову.
Живем. Вот только холодно. Я сумела оглядеться и заметила две наших сумки. Целеустремленно потянулась к своей, негнущимися пальцами начала развязывать ремешки. Галеадзо наблюдал за всем этим с явным непониманием.
— Холодно, — наконец высказалась я, отчаявшись расплести упрямые шнурки.
Галеадзо откликнулся коротко и очень нецензурно.
— Это ты мне? — подозрительно уточнила я.
— Нет, что ты, — только вздохнул дроу, вытаскивая оба одеяла и накидывая их на меня. — Лучше?
Я неопределенно скривилась. Потом подумала и пододвинулась к дроу. Опасно, конечно, особенно учитывая слова Совушки (и я имею в виду не урок про живое и мертвое пламя!). Но ведь в таком ужасном состоянии мне можно многое, верно? Так что я обняла его, запустив руки под куртку, и счастливо вздохнула, уткнувшись носом в плечо дроу.
Галеадзо немного помедлил и осторожно положил руки мне на спину.
— Вот теперь лучше, — глубокомысленно пробормотала я. — Гораздо.
Убедившись, что я не буду отпихивать его с дикими воплями «Не лапай, скотина!», дроу прижал меня к себе и просто сказал:
— У тебя получилось.
— Я вернулась.
— Вернулась…
Молчание затянулось. Он непроизвольно погладил меня по волосам. Леший. Леший, демоны и все проклятья мира, меньше всего я ожидала чего-то подобного, когда соглашалась на дело, сидя в темной урготской таверне. Ладно, хватит всяких нежностей, все равно придется спросить…
— Это страшно было?
— Очень, — ровно отозвался Галеадзо. — Пожалуй, так страшно мне не было даже в Руос-ас-Карне.
— Довела до такого одного из почти легендарных дроу — есть, чем гордиться, — усмехнулась я.
— Не только этим, — серьезно посмотрел на меня Галеадзо. Я не нашла, что ответить.
— Не хочу, чтобы ты шла к башне, Аза, — внезапно сказал он.
— Знаю.
— Я ведь нашел тебя по твоей боли. И страху.
— Страх… — мне хотелось об этом рассказать. Я посмотрела на Галеадзо, и первым вырвался вопрос:
— Почему ты его так ясно видишь?
— Слишком часто встречался. С чужим чаще, особенно тогда, но… Видишь — даже дроу не лишены этого чувства, — он улыбнулся. — Удивлена?..
Я покачала головой.
— Нет… — пробормотал Галеадзо. — Конечно же, ты не удивлена…
И я поняла, что если есть существо, которое меня поймет, то вот оно — здесь, со звериными глазами и такими человеческими чувствами в них.
— Страх… — я попробовала это слово на вкус. — Это что-то такое… Глупо говорить, что кто-то лишен этого чувства. Глупо — даже в бою, когда несешься, полный ярости истинного берсерка, глупо — потому что это — на миг, полный крови и хаоса. Может дальше — смерть. И призови богов, чтобы ты умер, не испытав страха, — именно в тот миг. Хозяева — даже три сотни лет назад — никогда не были берсерками. Они не способны на такое. При всем безумстве, неистовстве, кровожадности и жестокости — не способны. Потому что сильнее ярости берсерка — только холодная расчетливость Хозяина. Когда вся эта сила сочетается с собственным страхом. Своим ужасом — смешанным с ужасом подчинившегося зверя и острым ощущением ужаса людей, тебя окружающих, до ожогов ледяным, безжалостным, мощным чувством. И на него ты идешь добровольно. Абсолютно добровольно.