К вечеру мы управились. Где-то наверху заиграла музыка, в кухню спустился Филипп и позвал меня с собой. Мое платье не то, чтобы сильно испачкалось, но оно требовало чистки.
Пока мы шли по длинным коридорам обратно в парадные залы, музыка сверху нарастала, превращаясь в настоящий водоворот звуков – скрипки, какой-то гулкий инструмент, похожий на шарманку, но больше, и чьи-то четкие шаги в такт. Мое сердце бешено колотилось, будто пыталось вырваться из черного платья. Филипп шел чуть впереди, его спина была прямая и невозмутимая, как всегда. Как он умеет так спокойно ходить навстречу неизвестности?
Мы вышли на балкон, опоясывающий главный зал сверху. Внизу кипел настоящий муравейник из сверкающих тканей, причесок выше крыши и громких, бессмысленных разговоров. Запах духов, вина и чего-то жареного, доносившийся снизу, смешался в дурманящий коктейль. Я инстинктивно шагнула назад, к стене.
— Не бойся, — тихо сказал Филипп, даже не оборачиваясь. — Просто иди за мной. И помни: улыбайся, когда на тебя смотрят. Молчи, когда не спрашивают.
Он повел меня по лестнице вниз, в самую гущу. Каждый шаг по мрамору отдавался гулко в моих ушах. Десятки глаз уставились на меня, когда мы спускались. Шепотки, как змеи, зашипели вокруг:
«Голубоглазая…»
«Служанка? Слишком хорошо одета…»
«Эмилия что задумала?»
«Смотрите, какая худая…»
Ага! Я вспомнила как назывался этот цвет платья - ГОЛУБОЙ! У меня же были такие глаза.
Я старалась смотреть прямо перед собой, на затылок Филиппа, но периферией видела Эмилию. Она восседала на небольшом возвышении у рояля, как королева на троне, в своем платье цвета… цвета неба в ее окнах. Она поймала мой взгляд и подозвала изящным движением пальца.
Филипп мягко подтолкнул меня вперед. Я подошла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Гул в зале стих.
— Дорогие друзья! — голос Эмилии звенел, как хрустальный колокольчик, перекрывая последние шорохи. — Вы, конечно, уже заметили мою новую жемчужину! Позвольте представить вам Мирославу. Мою особо одаренную….
Эмилия не договорила. Легкий смешок пробежал по залу. Одаренную? В чем? В мытье полов?
— Мира обладает удивительным талантом, — продолжала Эмилия, ее глаза сверкали азартом. — Она умеет успокаивать даже самую бурю. Сегодня она поделится с нами частичкой этого дара. Мира, дорогая, спой нам что-нибудь. Ту самую… колыбельную.
Меня будто ударило током. Колыбельную? Ту, что Дани? Зачем? Насмешка? Проверка? Взгляды гостей впились в меня еще пристальнее. Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Филипп стоял чуть сзади, его лицо было каменным.
— Я… — мой голос сорвался в шепот. Я сглотнула. Эмилия смотрела на меня с ожиданием и… предвкушением. Как на зверька перед прыжком. Отказ был невозможен. Это знала и я, и все в этом зале.
Я закрыла глаза на мгновение. Вспомнила лицо Дани, ее синие губы, ее последнюю улыбку. Вспомнила холод клинка в руке и ту мелодию, что полилась сама собой – печальную, нежную, как прощание. Воздух снова загудел в ушах, но теперь это был шум собственной крови. Я открыла рот. И запела.
Сначала голос дрожал, срывался. Но потом… потом мелодия сама понесла меня. Я пела тихо, почти шепотом, но в зале воцарилась такая тишина, что каждый мой звук был слышен до последнего ряда. Я пела о покое, о конце боли, о свете вдалеке. Пела для Дани. Пела, не видя гостей, не видя Эмилию. Только темноту за закрытыми веками и тот последний кивок.
Когда последняя нота замерла, тишина повисла тяжелым, влажным полотном. Ни аплодисментов, ни шепота. Ничего. Я открыла глаза. Люди смотрели на меня с каким-то странным выражением – не восторг, не осуждение. Смущение? Растерянность? Сострадание? Я не понимала.
Эмилия первой нарушила тишину. Она встала. Ее лицо сияло торжеством, но в глазах горел холодный, расчетливый огонь.
— Прекрасно, не правда ли? — ее голос снова зазвенел, разбивая неловкость. — Но это еще не все сюрпризы, друзья мои! Видите ли, Мирослава… Мира… для меня не просто… . — Она опять не договорила и сделала паузу, драматично оглядев зал. — Она моя дочь. Моя кровь. Моя наследница.
Ага. Десять тысяч раз. Где она и где я. Мне уже хватило Михаила, ну может это у него такая привычка всех дочками называть, но эта сумасшедшая?
В общем, воздух у меня перехватило. Весь зал ахнул, как один человек. Я почувствовала, как земля качнулась под ногами. Дочь? Ее? Эмилии? Это… это невозможно! Я – номер Третий! Сирота с потрепанной койки Лицея! У меня нет имени, нет прошлого… нет матери!