— Ну ты и хорошо устроился! Питаешься значит болью моей? — да, я разговариваю с вещами, а вы нет? С кем еще говорить в лицее, когда ты одинокий одиночка, а потом это переходит в привычку на всю жизнь.
Я попробовала снять кулон, но ничего не вышло. В нем не было застежки. Магией это назвать у меня язык не поворачивается, а вот чертовщиной очень бы и хотелось.
В комнату влетела Эмилия ровно в тот момент, когда я надевала на себя приготовленную одежду.
— Привет, детка. Как спалось? Как себя чувствуешь?
— Может быть вы не будете играть передо мной ласковую мать?
— Отлично. Так действительно будет проще. Итак, как ведет себя кулончик?
— Не могу его снять.
— Отлично.
— Не очень.
— Отлично, — повторила Эмилия, ее губы растянулись в улыбке, лишенной тепла. — Значит, связь установилась. Он твой теперь. Навсегда. — Она сделала шаг ближе, и запах ее духов — тяжелый, удушающе-сладкий — смешался с пыльным ароматом книг. — Кулон «Певчий Камень». Родовой артефакт. Он… стабилизирует. И контролирует. Особенно таких, как ты. Чужих. — Последнее слово она произнесла с особым шипящим удовшанием.
Чужих? Ну да, на что я надеялась? Я машинально сжала кулон. Холод пронзил ладонь, отозвавшись тупой болью в виске. Камень под пальцами будто пульсировал, впитывая мой дискомфорт.
— Михаил… — начала я, вспоминая портрет в библиотеке, его спокойные глаза рядом с сияющей Эмилией и мальчиком.
— Не твой отец! — отрезала Эмилия резко, ее глаза сверкнули. Впервые я увидела в них не расчет или холодную насмешку, а ярость. Глубокаю, старую. — Он взял тебя из жалости. Подобрал. Когда я… отказалась. Наш сын… наш настоящий ребенок… он требовал всего. Всех сил. Всей любви. А ты… ты была ошибкой. Нежеланным напоминанием о слабости. Михаил думал, что спасет тебя, отдав в Лицей. — Она горько усмехнулась. — Идиот. Он лишь подготовил тебя ко мне. Теперь ты здесь. И «Певчий Камень» не даст тебе снова потеряться. Или навредить. Он мой страж.
Она повернулась, ее платье шелестнуло по полу. У двери остановилась, не оборачиваясь.
— Отдыхай. Завтра Филипп продолжит твое… образование. Ты должна понимать, в каком мире живешь. Чтобы знать свое место в нем.
Дверь захлопнулась. Тишина библиотеки снова сгустилась, но теперь она была иной. Насыщенной угрозой и тяжестью камня на шее. "Чужая". "Ошибка". Но сильнее меня волновало другое: Михаил знал. Лучше бы они оба меня убили. Нет же, жалостливые люди.
Я подошла к зеркалу, вделанному в дверцу одного из шкафов. Бледное лицо, синяки под глазами от усталости и потрясений. И этот кулон. Светло-коричневый, почти тусклый сейчас. Но под пальцами – живой холод. Я прижала ладонь к нему, сосредоточившись.
— Что ты? Кто ты?
Ничего. Только нарастающая головная боль.
— Питаешься болью? Не подавись только.
Я намеренно вспомнила Дани. Ее синие губы. Ее кивок. Холод клинка. Боль в виске усилилась, кулон дрогнул, и на долю секунды – чистейший, ледяной синий свет брызнул из его глубины, осветив мое отражение призрачным мерцанием. Я отдернула руку, как от огня.
Филипп пришел с кофе (слава всем Богам), с толстым фолиантом и озабоченным видом.
— Сегодня, Мира, мы отвлечемся от истории Лицеев и выкупа. Поговорим о самом Тантлаарте. О том, что под нами и над нами. О том, почему мы здесь.
Он развернул книгу на столе. На пожелтевших страницах были схемы – слоистые, как пирог. Верхний слой был подписан кривым шрифтом: "Луура. Поверхность. Мертвая зона". Ниже – "Тантлаарт. Уровни 1-10". Еще ниже – "Катакомбы. Некартографировано. Эхо Забвения". И в самом вверху, почти у края страницы, едва заметная линия: "Граница Эха. Порог Сариума?".
— Луура мертва, — начал Филипп тихо. — Не просто разрушена взрывом. Она… отравлена. Радиация, мутировавшие формы жизни, атмосфера, непригодная для дыхания. Спастись можно было только здесь, под землей. Михаил Даоский и его коллеги предвидели Катастрофу. Они строили Тантлаарт не как убежище для всех, а как ковчег для избранных. Для сильных. Для полезных. — Он бросил на меня быстрый взгляд. — Остальных… оставили наверху. Или согнали в Лицей, чтобы вырастить полезный инструмент. Как нас.
— А что… там? — Я ткнула пальцем в нижние слои схемы. "Катакомбы". "Эхо Забвения".
Филипп помрачнел.
— Никто толком не знает. Говорят, там лабиринты древнее Тантлаарта. Говорят, там бродят тени тех, кто умер в страхе и боли во время Катастрофы и после. Их души не нашли покоя. Застряли. Их страдание… оно деформирует реальность там. Это место вне карт. Вне законов физики, которые мы знаем. Его называют Эхом Забвения. А Сариум… — Он вздохнул. — Легенда. Мир, куда уходят души после смерти. Чистый свет. Но чтобы туда попасть, душа должна быть… готова. Освобождена. Те, что в Катакомбах… они потеряны. Их Эхо тянет вниз, не давая уйти к свету.