Выбрать главу

Фонари — тоже.

Сумерки обрушились на нас, тяжелые, как камень, и, кажется, все звуки мира исчезли где-то в них. Я попыталась пошевелиться, но не смогла.

— А теперь, — вестница, или кем она там была, подошла ближе, — я хочу посмотреть на нее. Это мое право, чародей, и моя обязанность, — она вдруг оказалась прямо передо мной, лицом к лицу, глаза в глаза. Ее губы слабо шевелились, чуть обнажая ряд острых мелких зубов. — Узнать правду и принести ее своему народу, каждому из своих народов, в воду и под холмы, в лесную чащу, в зимние пустоши и в болотные топи… Иди ко мне, дочь человечья. Иди сюда…

Холодные, как вода, очень тонкие и хрупкие пальцы переплелись с моими. Я почувствовала, как Кондор отпустил меня, позволяя сделать шаг вперед, и хотя что-то рациональное внутри моей головы рвалось назад, к безопасному и знакомому, я шла вперед, широко открыв глаза и словно лишившись своей воли. А потом те же хрупкие пальцы коснулись моего подбородка, заставляя поднять голову и посмотреть в темные, глубокие, как зимняя ночь, глаза.

То, что смотрело на меня из них, было очень большим и очень старым. Оно было почти как Хозяин Зимы, и, наверное, было им самим — тоже, а еще кем-то другим, мне еще не знакомым — и человеческая часть меня понимала, что лучше ему таким, незнакомым, и оставаться. Оно отзывалось на множество имен, которые я не знала и не хотела знать, и сейчас смотрело на меня множеством глаз — через глаза вестницы.

Я теперь знала, кто она и зачем она пришла.

Знала, зачем была нужна свеча.

Знала, почему не замерзает родник, бьющий рядом с каменной стеной.

Знала, что эта стена — это та стена, к которой прикасалась моя рука несколько дней назад, но иная, обратная ее сторона.

Знала, что мы не покидали города, но ушли гораздо дальше.

Знала, почему Присцилла так хотела, чтобы мы оказались здесь.

Знала, что не буду злиться на Кондора, который тоже все это знал, но не сказал мне, что будет вот так.

Что все не так просто и не закончилось в тот момент, когда моя кровь смешалась с его кровью на камне.

Потому что так не должно было быть, и в первую очередь — не должно было быть меня здесь, в этом мире, под этим небом, на этой земле.

Иначе, впрочем, тоже не могло быть, и каждая из нитей вероятностей, тянущихся сквозь Бездну, звенела, потому что это мгновение, это мое здесь и сейчас, было заложено в самом начале плетения, где-то там, куда мой разум не доставал. И каждое событие, каждый мой неосторожный шаг, каждая нелепая случайность — все это вело меня сюда, потому что здесь эти нити пересекались и расходились дальше, во тьму. Из этой тьмы на меня смотрели с любопытством и злостью, с алчностью и презрением, с интересом и равнодушием — тысячи глаз, а я смотрела в них.

И знала, что во мне есть что-то такое, что делало меня особенной. Важной.

Именно поэтому я была здесь.

Именно поэтому случилось мое «сейчас».

Когда вестница поняла, что я все это знаю, она наклонила голову — и поцеловала меня.

* * *

— Я не знаю, кто был у Бергрензе. Моя власть не распространяется так далеко, чародей, и мой взгляд не видит так зорко, как я бы хотела. Но я узнаю, — голос вестницы раздавался словно бы из соседней комнаты или через толстое стекло. — Пусть твой слуга явится на третий день на большой перекресток к востоку от города. Я расскажу ему все, что буду знать сама, а дальше сам смотри.

Я щурилась на свет фонаря, стоял рядом с ее ногами, и пыталась собрать себя воедино. Мир вокруг плыл и пылал, растекаясь цветными пятнами, но, по крайней мере, я знала, где нахожусь.

Правда, я была не совсем собой.

— Откуда ты знаешь про слугу? — спросил Кондор. Его голос раздался откуда-то над моей головой. — Я только вчера разрешил ему явиться в Галендор.

Оказывается, это он обнимал меня, не давая упасть, и это на его руке я почти висела, цепляясь пальцами за пальто. Так крепко, что костяшки побелели.

— Слухи. Слухи куда быстрее, чем ты думаешь, в Кимри давно знают, что у сына старшего лорда появился новый слуга, — вестница запнулась. — Словно мало ему власти, которая и так принадлежит ему по праву рождения. Ты очнулась, человеческое дитя, — ее голос стал ласковее, и тонкая рука протянулась ко мне, чтобы убрать упавшую на лоб прядь.

Я хотела отпрянуть, но было некуда, и я могла только смотреть, широко распахнув глаза.

Голову вестницы снова закрывал капюшон, черный и легкий, надвинутый так низко, что был виден только острый подбородок и тонкие, бледные губы. Стало уже почти светло, и эта ее бледность бросалась в глаза, кожа выглядела почти прозрачной, и сама фигура, хоть и стояла на расстоянии вытянутой руки от меня, казалось, медленно тает в воздухе. Я попыталась выпрямиться и вывернуться из объятий Кондора. Первое удалось. Второе — нет. Он не разомкнул рук и не выпустил меня, словно боялся, что я снова уйду, стоит фэйри — я не сомневалась, что это существо, похожее на тонкого подростка в лохмотьях, было фэйри — опять меня позвать.

— Мой час прошел, — сказала она, делая шаг назад и поворачивая голову к востоку.

Ткань капюшона шевельнулась, как тень.

Небо над холмами стало бледно-сиреневым, с тонкими розоватыми перьями облаков. Я видела его слишком четко, будто бы ударили сильные морозы, сделав мир ясным и чистым, а каждую линию, каждый оттенок в нем — четкими. Я видела, как серебрится иней на камнях и деревьях, и как от земли поднимается легкая дымка, похожая на туман. Луны уже исчезли, но на западе, низко, у самого горизонта ярко сияла утренняя звезда.

Стоило мне моргнуть — и я поняла, что мы с Кондором остались одни.

Словно тут и не было никого, кроме нас.

* * *

Я вернулась к себе не сразу.

Путь назад, сквозь тьму, я запомнила обрывками и, наверное, оно и к лучшему. Я не хотела бы вспоминать это, потому что темноту вокруг и землю над головой я знала и чувствовала так же четко, как до того — бледно-сиреневое небо и утреннюю звезду. Не представляю, что вестница сделала с моим сознанием, но, кажется, к моим органам чувств добавилось еще что-то и это что-то заставило меня замечать намного больше, чем я всегда замечала. Я видела линии, по которым свет расходится вокруг своего источника. Я видела что-то внутри кристаллов и в тот момент понимала, что это — то самое плетение, которое заставляет их светиться. Я видела потоки Силы, спрятанные под землей, они напоминали то бледную, чуть сияющую во мраке грибницу, то ручей, текущий сквозь землю и воздух. Я чувствовала каждую песчинку, которая висела надо мной, и от этого мне было очень, очень страшно. Я хотела забиться в угол и лежать там, пока земля пожирает меня. Я хотела, чтобы все это закончилось — как угодно.

Но я шла вперед.

Когда я закрывала глаза, темнота не становилась абсолютной: мне казалось, что в этом единении с собой я не одна, совсем не одна, и то, что посмотрело на меня из глаз вестницы, снова обретает надо мной власть.

И это было куда страшнее, чем видеть свет, Силу и землю.

Все вокруг вдруг обрело какой-то смысл и стало символом и самого себя, и чего-то еще, большего, вмещающего в себя каждый из возможных смыслов.

И фонарь, светящий во тьме, которая никогда не узнает, что такое солнце, потому что солнцу в ней не место.

И рука, за которую я держалась, чтобы не потеряться.

И это мое новое зрение, настолько ясное, что он было сродни слепоте.

Я что-то спрашивала, постоянно, а Кондор отвечал мне, проявляя чудеса терпения и спокойствия. Говорил, что осталось не много — и я смеялась, зная, что он опять врет мне: уж я-то знаю, куда мы идем и как долго еще идти, потому что я могла увидеть все коридоры и галереи этого подземелья. Оно было куда больше, чем они думали, говорила я, и куда древнее, чем представляли, оно построено на ином фундаменте, и есть в нем лестницы, спускающиеся в никуда. Конечно, отвечал маг, конечно, они есть, любой город возникает на фундаменте города другого, как свежий побег пробивается сквозь останки, труху и гниль, растворенные в почве. А потом его время тоже пройдет, и он превратится в камни и песок, вернется в землю, из которой был создан, и будет так же напоминать о себе скважинами между мирами, сияющей сетью Силы, текущей откуда-то из глубин, и останками древних дорог, стершихся от времени и заросших шиповником и бузиной.