— Не разольете ли вы чай? — предложил я, однако девушка покачала головой и наблюдала за тем, как это делаю я.
— Чай! — сказала она. — У камина!
Это была совершенная истина, но нельзя сказать, что очень примечательная.
— По-моему, настало время нам познакомиться, — предложил я. — Меня зовут Джеральд Лэттери.
— Конечно, — сказала она, кивая головой.
На мой взгляд, это был не совсем подходящий ответ, но она продолжила:
— Я Октавия Лэттери, обычно меня зовут Тавия.
— Тавия? — что-то смутно мелькнуло в моей памяти. — Мы с вами родственники? — спросил я.
— Да… очень дальние, — ответила девушка, странно посмотрев на меня. — Ох, — добавила она, — как это трудно!
Вид у нее стал такой, будто она вот-вот снова заплачет.
— Тавия?.. — повторил я, пытаясь вспомнить.
И тут мне вдруг представился смущенный пожилой джентльмен.
— Конечно же! Как его звали? Доктор доктор Боги или что-то в этом роде…
Она внезапно замерла.
— Не доктор ли Гоуби?
— Вот-вот, правильно! Он меня спрашивал о Тавии. Это о вас?
— Его здесь нет? — спросила девушка, оглядываясь, будто он мог спрятаться в углу:
Я сказал, что с тех пор прошло года два. Она успокоилась.
— Глупый старый дядя Дональд! Как это на него похоже! И вы, конечно, ничего не поняли?
— И сейчас понимаю не больше, — заметил я, — хотя могу поверить, что даже дядя способен разволноваться, потеряв вас.
— Да. Боюсь, что он очень расстроится, — сказала она.
— Расстраивался! — поправил я. — Это было два года назад.
— Ах да, конечно! Вы все еще не поняли?
— Послушайте, — сказал я ей. — Один за другим люди говорят мне, что я чего-то не понимаю. Это я уже знаю. Это единственное, что я действительно понял.
— Да, пожалуй, мне лучше все объяснить. С чего же начать?
Я дал ей подумать, не отвлекая ее. Наконец она сказала:
— Вы верите в предопределение?
— Нет.
— Ах да! Хотя в конце концов это не совсем так… Скорее своего рода влечение. Видите ли, я с детства считала, что ваш век — самый интересный и замечательный. А потом еще — в этом веке жил единственный в нашей семье знаменитый человек. Вот я и считала этот век чудесным. Вы бы, наверное, назвали его романтичным.
— Зависит от того, что вы имеете в виду — ваше увлечение или сам век… — начал я, но девушка не обратила внимания на мои слова.
— Я, бывало, представляла себе колоссальный флот смешных летательных аппаратов во время периода войн й думала о том, как они похожи на Давида, идущего против Голиафа, такие маленькие и такие храбрые. А потом еще эти большие неуклюжие корабли, медленно барахтающиеся в воде, но в конце концов добирающиеся да порта. И никто не нервничал, что они такие медленные! А эти странные черно-белые фильмы! И лошади на улицах. И шумные двигатели внутреннего сгорания. А уголь в топках! И волнующие бомбежки, и паровозы, бегущие по рельсам, и телефоны с проводами, и… О, много, много еще разных вещей! А чем тогда можно было заниматься? Представьте себе, что вы приходите на премьеру новой пьесы Бернарда Шоу или Ноэля Коуарда, в настоящий театр! Или достаете совершенно новую поэму Эллиота в день ее выхода в свет! Или видите, как королева проезжает по улице, чтобы открыть заседание парламента. Замечательное, волнующее время!
— Что ж, приятно слышать, что кому-то оно нравится, — заметил я. — Мое собственное мнение о нашем веке несколько…
— Ах, этого следовало ожидать! Вы не представляете себе все это в перспективе и поэтому не в силах оценить. Вам было бы полезно пожить некоторое время в нашем веке, увидеть, как все плоско, серо и однообразно… Так смертельно скучно!
Я немного замялся.
— Я не совсем… гм-м… жить в вашем… в чем?
— Веке, конечно. В двадцать втором. Ах да, вы же не знаете! Глупо с моей стороны.
Я сосредоточился на разливании чая — по второй чашке.
— Ох, я знала, что это будет трудно, — заметила она. — Вам тоже трудно?
Я сказал, что трудно. Она продолжала упрямо:
— Так вот, видите ли, испытывая те чувства, о которых я вам рассказала, я решила заняться историей. Понимаете, я в самом деле могла примысливать себя к некоторым периодам истории. А потом я получила ваше письмо в свой день рождения, и это было причиной, почему я избрала середину двадцатого века темой своей дипломной работы. И, конечно же, это повлияло на мое решение заниматься в аспирантуре.
— И всему причиной мое письмо?
— Ну, это же был единственный способ, не правда ли? То есть я хочу сказать, что ведь другого-то пути не было, чтобы находиться вблизи исторической машины, кроме как работая в исторической лаборатории, не так ли? И даже тогда мне вряд ли разрешили бы пользоваться ею самостоятельно, если бы это не была лаборатория дяди Дональда.