— Может быть. Определив ритм этих «колебаний», Хайморелл предпринял попытку. И вот вы здесь.
— А он там. Ваш друг не подсчитывал, сколько времени может уйти на то, чтобы построить аппарат?
— Откуда ему было знать? Все зависит от того, легко ли найти необходимые материалы.
— Поверьте мне на слово, быстро ему не управиться. В теле одноногого инвалида…
— Он обязательно вернется, — сказала Клитассамина.
— Я постараюсь этого не допустить.
Она покачала головой:
— Сознание человека с чужим телом, каким бы замечательным оно ни было, связано гораздо слабее, нежели с тем, в котором впервые появилось на свет Рано или поздно Хайморелл добьется своего, а вы даже ничего не почувствуете, потому что будете спать.
— Поглядим, — отозвался я.
Мне показали аппарат для переноса сознания. Ящик величиной с портативную пишущую машинку, две полированные металлические рукоятки, набор заполненных какой-то жидкостью линз. Внутри ящика обнаружилось кошмарное переплетение проводов, трубок и трубочек. Я довольно улыбнулся, подумав, что такую штуку не соорудить ни за несколько дней, ни за пару недель.
Шло время. Безмятежное существование, которое вели обитатели этого мира, поначалу показалось целительным, но вскоре я поймал себя на желании выкинуть что-нибудь этакое, чтобы нарушить проклятую безмятежность. Клитассамина водила меня по огромному зданию.
На концертах я сидел, изнывая от скуки, поскольку ничего не понимал, а публика между тем впадала в нечто вроде интеллектуального транса, который вызывали странные гаммы и диковинные гармонические последовательности. В одном таком зале имелся вдобавок громадный флюоресцентный экран. На нем играли цвета, которые каким-то образом создавались самими зрителями. Я маялся, а все вокруг наслаждались; то и дело, неизвестно с какой стати, слышался общий вздох или раздавался дружный смех. Я как-то отважился заметить, что некоторые сочетания цветов поистине великолепны; из того, как были восприняты мои слова, явствовало, что я сморозил глупость. Лишь на представлениях в трехмерном театре я мог худо-бедно следить за ходом действия; признаться, оно меня частенько шокировало.
— Разве можно подходить к поведению цивилизованных людей с вашими примитивными мерками? — высокомерно осведомилась Клитассамина, когда я поделился с ней своими ощущениями.
Однажды она привела меня в музей, который представлял собой хранилище приборов, воспроизводивших звуки, изображения или то и другое одновременно. С помощью этих приборов мы все глубже погружались в прошлое. Мне хотелось заглянуть в мое собственное время, но…
— Сохранились только звуки, — сообщила Клитассамина.
— Ладно. Включите, пожалуйста, какую-нибудь музыку.
Она пробежалась пальцами по панели управления. Под сводами зала зазвучала музыка — знакомая и невыразимо печальная. Внимая, я ощутил внутри себя пустоту и безмерное одиночество. Нахлынули воспоминания, причем, как ни странно, детские. Ностальгия, чувство жалости к себе, скорбь по утраченным надеждам и радостям были настолько сильными, что по моим щекам заструились слезы… Я больше не ходил в тот музей. Хотите знать, какая именно музыка воскресила во мне мир детства? Нет, не симфония Бетховена и не концерт Моцарта, а незатейливая песенка «Родительский дом»…
— Тут что, никто не работает? — спросил я у Клитассамины.
— Почему же? Кто хочет, тот работает.
— А как насчет обязанностей, от которых никуда не деться?
— Вы о чем? — озадаченно проговорила она.
— Ну, кто-то же должен производить продукты питания и электроэнергию, убирать отходы и тому подобное…
— Этим занимаются машины. Неужели вы думаете, что люди могли так низко пасть? Мы еще не окончательно выжили из ума.
— А кто обслуживает машины?
— Они сами себя обслуживают. Механизм, который на это не способен, является не машиной, а более или менее простым инструментом, не правда ли?
— Наверно, — откликнулся я. Мысль Клитассамины показалась мне весьма здравой. — Получается, что лично вы бездельничали на протяжении… гм-м… четырехсот лет, раз это тело у вас четырнадцатое?
— Как сказать. Я рожала детей. Трое из них, кстати, оказались вполне нормальными. Кроме того, я занималась евгеникой. У нас исследования в этой области ведет буквально каждый первый: все уверены, что уж им-то непременно удастся открыть путь к спасению человечества. Увы, пока ничего подобного не случилось.
— А вам не надоело продлевать жизнь?
— Некоторые не выдерживают и отказываются от нового переселения, однако это считается преступлением: нельзя отвергать шанс на спасение. К тому же вы зря думаете, что мы живем скучной жизнью. При переносе человек попадает в совершенно неизвестный мир чужого тела. Должно быть, так чувствует себя весной молодой побег… Да и те железы, влиянием которых вы столь озабочены, тоже воэ-действуют на организм; вкусы и привычки меняются от тела к телу. Однако, несмотря на это, человек в общем и целом остается самим собой, сохраняет все воспоминания; он просто становится моложе, преисполняется надежд, думает, что уж на сей раз… А потом снова влюбляется, безрассудно и сладко, как будто впервые. Чтобы осознать, каково вновь обрести молодость, нужно дожить до пятидесяти.