Старикан недоуменно потряс головой, принял еще маленькую толику бренди, снова поглядел на конверт и издал невеселый смешок. Затем, с видимым усилием взял себя в руки и решительно сказал:
— Какой глупый сон! Как бы это проснуться? — Он прикрыл глаза и твердо объявил: — Я — Эндрью Винселл. Мне двадцать три года. Я живу в доме № 48 по Харт-стрит, работаю у Пенберти и Трулла — лицензированных бухгалтеров, по адресу Блумсбери-сквер, 102. Сегодня 12 июня 1896 года. Утром этого дня меня сбил трамвай на Танет-стрит. Меня, видимо, стукнуло здорово, и я страдаю от галлюцинаций. Ну-ка, посмотрим!
Он открыл глаза, и мне показалось, что он страшно удивился, увидев, что я все еще сижу за столиком. Старик снова злобно поглядел на конверт, и на его лице возникло брезгливое выражение.
— Сэр Эндрью Винселл! — воскликнул он презрительно. — И какая-то «Винвинил Пластик»! Что это может означать, во имя всех чертей?!
— А вы не думаете, — вступил я, — что с полной вероятностью мы можем предположить, будто вы являетесь членом фирмы… и, по-моему, скорее всего одним из ее директоров?
— Но я же говорил вам… — он внезапно оборвал фразу. — А что такое «пластик»? Мне это ни о чем не напоминает, разве что о пластилине. Во имя Господа Бога, какое я могу иметь отношение к пластилину?
Я колебался. Похоже, шок, каковы бы ни были его причины, вытравил из памяти несчастного целый кусок протяженностью лет в пятьдесят. Может быть, подумал я, если мы поговорим с ним о делах наверняка знакомых и важных для него, это всколыхнет его память.
Я постучал по столешнице.
— Ну, вот это, к примеру, и есть пластмасса, — сказал я.
Старикан внимательно изучил покрытие стола и даже поцарапал его ногтем.
— Я не назвал бы его пластичным. Оно очень прочное.
Я постарался объяснить.
— Это вещество было пластичным, до того как отвердело. Существует множество видов пластмасс. Вот эта пепельница, материал, из которого изготовлено покрытие сиденья вашего стула, дождевик вон той дамы, ее сумочка, ручка ее зонтика… десятки вещей, окружающих вас… даже моя рубашка и та соткана из пластиковых нитей.
Он не отозвался сразу же, а сидел, со все возрастающим интересом переводя взгляд с одного названного мной предмета на другой. Наконец он снова повернулся ко мне. На этот раз его взгляд вонзился в мои глаза с необычайной силой. Голос старика немного дрожал.
— А это действительно 1958 год?
— Конечно, — заверил я его. — А если вы не верите собственной записной книжке, то вон там, за стойкой бара висит календарь.
— Вот почему нет лошадей, — прошептал он почти неслышно. — И деревья в сквере стали такими большими… сон никогда не бывает столь логичным… во всяком случае, до такой степени. — После паузы он внезапно воскликнул: — О Господи! Если это действительно так… — Он снова повернулся ко мне, но в глазах у него теперь горела жажда знания. — Расскажите мне об этих пластмассах!
Я ведь не химик и в подобных делах разбираюсь не лучше первого встречного. Однако поскольку старик явно заинтересовался, а мне казалось, что знакомый вопрос может помочь разбудить его память, то мне оставалось лишь продолжить начатое.
Я указал на пепельницу.
— Ну, к примеру, этот материал похож на бакелит. Если не ошибаюсь, это одна из самых ранних термореактивных пластмасс. Некто по фамилии Бакеланд запатентовал ее, как мне кажется, около 1909 года. Имеет какое-то отношение к фенолу и формальдегиду.
— Термореактивная? Что это такое? — спросил старикан.
Я постарался ответить как можно понятнее, а затем попробовал выложить то, что знал понаслышке о молекулярных цепях и сочетаниях, полимеризации и прочем, упоминая попутно их некоторые характеристики и виды использования. При этом у меня отнюдь не возникло ощущения, будто я пытаюсь обучать собственную прабабку. Напротив, мой собеседник слушал с огромным вниманием, повторяя время от времени какое-нибудь слово, как будто хотел зафиксировать его в своей памяти. Подобное внимание к моим словам приятно щекотало мое самолюбие, но я не замечал никаких признаков того, что они хоть сколько-нибудь оживили память старика.
Мы, вернее, я, должно быть, говорили около часа, и все это время он сидел внимательный и напряженный, крепко сжимая руки. Затем я заметил, что стимулирующее воздействие бренди начало истощаться, и старик опять выглядел далеко не так, как хотелось бы.
— Знаете, я уверен, что мне следует проводить вас домой, — сказал я ему. — Может, вспомните свой адрес?