— Прекрасный шанс проверить на прочность собственную шкуру, — сказал Драммонд, подбрасывая на ладони яйцеобразный камень.
— Мне кажется, Грибердсон заходит слишком далеко. А вдруг он погибнет? Какая польза будет науке от его смерти?
— Мне кажется, тебя ничуть не расстроила бы… — начала Речел и замолчала.
— Ничуть не расстроила бы его смерть? — хриплым и злым голосом сказал Драммонд. — Чего ради? За что мне его ненавидеть?
— Не будь дураком! — воскликнула Речел. Она покраснела, отошла на несколько шагов и остановилась возле кресла фон Биллмана.
— Не знаю, что с ним случилось, — произнесла она словно про себя, но так, чтобы слышал лингвист. — Он начал барахлить еще за несколько недель до запуска корабля, а сейчас стал просто невыносим. Роберт, может быть, на него так действует этот мир? Или оторванность от мира, который мы покинули?
— Возможно, причиной является избыток или недостаток каких-то ионов в атмосфере.
— Я уже думала об этом. Это самое первое, о чем я подумала. Не знаю, Роберт, но мне кажется, что источник раздражения я сама или Джон.
— Не знаю, как Джон… — сказал лингвист. Он оторвался от диктофона.
— Знаете, Речел, в девятнадцатом веке открыли — или решили, что открыли — некую силу, которую назвали «животный магнетизм». Вы меня понимаете?
— Да, — сказала Речел, следившая за движениями Грибердсона.
— С ним происходит нечто странное, в нем просыпается что-то от дикого зверя. — Фон Биллман проследил за ее взглядом. — Я не хочу сказать, что он звереет или деградирует — он джентльмен до мозга костей, как говорили наши отцы, и я, слава Богу, знаю его уже двадцать лет. Но в движениях его определенно есть нечто жуткое и первобытное.
— Копье попало буйволу в глаз! — восхищенно воскликнула Речел. Роберт, вас не удивляет, что эту жердь можно метать с такой точностью?
Вечером они сидели у очага в шатре Дубхаба и жарили на деревянных вертелах шипящие куски оленины. Сегодня они пришли с визитом, визит вежливости семьи Дубхаба был назначен назавтра.
Чтобы не оказывать кому-либо предпочтения, ученым приходилось пользоваться гостеприимством каждой семьи и платить в свою очередь тем же.
Подобные отношения с жителями стойбища прекрасно способствовали изучению быта мадленского общества. К примеру, Дубхаб, невысокий волосатый мужчина с голубыми глазами и тонкими губами, был природным торговцем и хитрецом — он все время старался что-то выменять у них, не давая взамен ничего или давая очень мало.
Кроме того, Дубхаб очень любил поговорить и имел собственные категорические суждения обо всем на свете. Благодаря этому замечательному качеству экспедиция получила огромное количество информации, причем ценность представлял не только фольклор, но и ошибочные данные. Все эти отдельные крупицы сведений при обобщении давали ясную картину мировоззрения племени. Амага была того же возраста, что и ее муж, — где-то от тридцати двух до тридцати восьми.
У нее было пять передних зубов и, возможно, несколько зубов в уголках рта.
Лицо ее, как и у половины туземцев, было обезображено оспой. Массивные вислые груди, никогда не прикрывавшиеся одеждой, говорили о том, что в молодости у Амаги была довольно стройная фигура. Женой Дубхаба она стала в то далекое время, когда за живость ума и эрудицию люди считали его подходящей фигурой для будущего вождя. Позже Дубхаб дискредитировал себя пустой болтовней и торгашескими замашками, и Амаге выпала сомнительная честь стать спутницей жизни посредственного охотника, отличительной чертой которого была способность переговорить любую женщину.
Делиться своими печалями с мужем и упрекать его в загубленной молодости она не рисковала, тем более в присутствии посторонних, поскольку именно в этом случае Дубхаб не стал бы тратить слова, а перешел бы к немедленному рукоприкладству. Жена должна безоговорочно повиноваться мужу, и Дубхаб заботился о своей репутации главы семьи. Но за стенами шатра Амага не стеснялась в выражениях по адресу супруга. Абинал, их сын, был вполне нормальным ребенком. В своих мечтах он часто видел себя великим охотником, может быть, даже вождем, что и находило проявление в играх мальчика.
Обязанностью его было изучать приемы первобытной охоты и собирать коренья к столу. Обычно он играл в стойбище, приглядываясь заодно к работе взрослых. В двадцать один год ему предстояло пройти обряд посвящения в охотники, а до тех пор он должен был помогать женщинам.
Ламинак должна была заниматься вместе с матерью хозяйством и поменьше попадаться на глаза посторонним мужчинам. Девушкам племени запрещалось становиться женщинами, не получив на то общественного одобрения.