До полуночи оставалось десять минут. На экранах сверкало последнее предупреждение — не только для этой комнаты, но и для всего города. Ганки, должно быть, ругаются вовсю. Проигнорировать его вызов они не вправе, но мозги им промывали хорошо — невольное дневальничество нелегко им дастся. Если они вообще не запаникуют.
Дункан приказал единственному экрану, который не полыхал апельсиновыми буквами — на нем проигрывалась запись звонка в полицию, — открыть потолочный люк. Медленно разошлись створки, открыв звездное небо и впустив в ангар прохладный ночной воздух.
— Оставь пушку, — приказал Дункан, опуская лестницу.
Беглецы взобрались на крышу. Мосты и башни оранжево мерцали; завывали сирены. Створки люка, повинуясь приказу, сомкнулись ровно через шестьдесят шесть секунд.
— Придется спускаться по лестнице, — сказал Дункан. — Тяжеленько будет, но, если станем держаться за перила, может, нас и не собьет. — Он расхохотался. — Плохо, что съехать по перилам не сумеем. Зато преследовать нас никто не будет. По крайней мере до тех пор, пока до основания башни не доберемся, а то и дольше.
— И куда направимся? — спросила Сник, сбегая по крыше рядом с Дунканом.
Предупредительные огни погасли, сирены смолкли.
— Очень мне этого не хочется делать, но придется снова уйти в леса. Скроемся, пока ситуация не переменится. Пока не сможем вернуться. Здесь еще долго будет шум и суета. Но я ставлю на людей, на тех, кого историки называют восставшими массами. Если они не изменят мир к лучшему, значит, нам изменила удача. Но пока она была верна нам. Мы и так получили от нее больше, чем заслуживаем.
— Нам это удалось, — прошептала Пантея Сник.
— Еще посмотрим, насколько нам это удалось. Но, Боже, как мне хорошо! Мы совершили то, что считали невозможным все — включая меня!
И его радостный крик умчался к звездам.
Мир одного дня: распад
(пер. с англ. Н. Виленской)
Моему первому правнуку, Зэкари Джоэлу Гиттриху, родившемуся 6 сентября 1988 года
Предисловие, оно же и послесловие, написанное Ариэль, дочерью Кэрда
Отец обычно представлял меня так: «Моя дочь — историк».
В ту пору Джефферсон Сервантес Кэрд даже вообразить не мог, что станет героем видеокниг наряду с Робин Гудом, Вильгельмом Теллем, Джорджем Вашингтоном и прочими вымышленными, полувымышленными и самыми реальными действующими лицами легенд и историй. Не предвидел он и того, что его дочери доведется изучать его жизнь.
Почему я, однако, должна изучать жизнь родного отца? Разве я не знаю ее досконально, разве не владею всеми фактами от его рождения до настоящего времени?
Нет, не владею. Начать с того, что я редко виделась с отцом после того, как окончила школу.
Далее, я не больше любого другого знала о том, что мой отец ведет не одну, а несколько жизней.
То, что знал сам отец о своем раннем детстве, было ложью. Только его родители знали правду, которую унесли с собой в могилу. Мой отец оставался в неведении, хотя истина и таилась где-то в глубинах его памяти, неподвластная никаким призывам извне.
Все, что произошло с Кэрдом, не могло бы произойти до середины первого века Новой Эры — или, по отсчету древних, двадцать первого века. История отца имела место две тысячи лет спустя после этого времени.
Две тысячи объективных лет. Этот термин, «объективные годы», больше не применяется ни в официальных бумагах, ни в частных беседах. Исчезло различие между объективным и субъективным временем. Мы вернулись к хронологической системе древних. Все когда-нибудь возвращается, хотя уже не таким, как было.
Во времена так называемой Новой Эры мое поколение выросло в так называемом Мире одного дня. Мы привыкали к этому образу жизни, как только начинали что-то понимать, и он казался нам совершенно естественным.
Теперь школьники представляют себе Мир одного дня только по урокам истории: каменаторы, деление человечества на семь частей, деление времени на объективное и субъективное. Эта тема вызывает у них захватывающий интерес, хотя школьники во все времена одинаковы: игру предпочитают любому учению.
И все же картина мира, существовавшего до их рождения, должна казаться им не менее странной, чем казался мне мир до Новой Эры, когда я была ребенком. А теперь, когда мне пятьдесят в физиологическом смысле, на самом же деле, если считать по вращению Земли, — триста пятьдесят, — мне кажется странным то, что пришло на смену Новой Эре.