Фрайгейт и Лефкович залились смехом.
— Вы сами готовите? — спросил Бертон.
— Да, конечно, — ответила Софи. — Я люблю заниматься стряпней. Особенно не по принуждению. Вчера я готовила ужин и забыла присмотреть за суфле.
Зачиталась, а оно…
Разговор перешел на кулинарные темы, затем на другие и в конце концов завершился обедом. Совместная трапеза — обычай более древний, нежели беседа.
Глава 26
На Рождество у двери в мир Терпина собралось множество гостей. Бертон — и не он один — с удивлением взирал на толпу, приведенную Галлом. Их было по меньшей мере сорок человек, все доуисты, с которыми Галл познакомился в долине. Благодаря своим тогам и сандалиям они походили на римлян, однако римляне никогда не носили головных повязок с большой алюминиевой буквой "Д".
— «Дэ», — сказал Галл. — С этой буквы начинается «Доу» и «добро».
— «Дурак» и «дерьмо» тоже начинаются с этой буквы, пробормотал кто-то из толпы.
Галл не обиделся, по крайней мере не подал вида.
— Верно, друг мой, кем бы вы ни были, — с достоинством произнес он. Дурак и дерьмо тот, кто не становится на путь истинный.
— На дорогу дебильную, — отозвался тот же голос.
— Дрянную, — подхватил кто-то из толпы.
— Дьявольская дребедень, — откликнулся третий.
— Двурушник долбаный!
— Мы привыкли к оскорблениям и нападкам «вэ, эс, е-часть людей», сказал Галл. — И тем не менее всем, даже самым закоренелым грешникам, предлагаем обрести благодать.
— Что, черт возьми, значит «вэ, эс, е-часть»? — тихо спросил женский голос.
— Не знаю, — отозвался Бертон. — Но это не означает «все-часть», как можно было бы подумать. Галл и его последователи отказываются дать объяснение. Они говорят, когда вы это поймете, на вас снизойдет благодать и вы станете одним из них.
— Это было бранное словечко, которым Лоренцо Доу частенько обзывал своих врагов, — пояснил Фрайгейт. — Не Бог весть какое ругательство, хотя звучит оно, безусловно, обидно, поскольку враги никогда не могли его понять.
— Не надо было их приглашать, — пробурчал де Марбо. — С ними и побеседовать-то нормально невозможно. Они тут же начинают обращать вас в свою веру. Том должен был заранее сообразить.
— А кто вообще воскресил Галла? — спросила Софи. — Ни один человек в здравом рассудке такого бы не сделал.
— Никто не знает, — ответил Бертон. — Я спрашивал у компьютера, кто воскресил Галла, Нетли, Крук, Страйд и Келли, но он ответил, что данные были доступны лишь одной персоне. А кому — не сказал.
На двери в светящемся круге появилось лицо.
— Дед Мороз! — воскликнул Фрайгейт.
У человека на экране была пушистая белая борода и длинный красный колпак, отороченный белым мехом. Правда, кожа у него была темнее, чем обычно бывает у Деда Мороза.
— Да, я Дед Мороз! — подтвердил Терпин. — Том Ха-Ха-Ха! Терпин собственной персоной, если точнее.
— Счастливого Рождества! — выкрикнуло несколько голосов.
— И вам тоже! — откликнулся Терпин. — У нас, ребята, снега до фига — правда, не такого, к какому вы привыкли. Я так думаю, во всяком случае. Вы такие приличные ребята, ха-ха-ха!
Дверь отворилась, и в ней тут же образовался затор, поскольку кресла, парившие впереди, старались пролететь в нее одновременно. В основном это были китайцы из компании Ли По, нагрузившиеся различными напитками ниже трех футов под килем. До приглашения Терпина они и слыхом не слыхали о Рождестве, но теперь жаждали узнать о нем побольше. Ли По тычками и незлобивой бранью заставил их достроиться, чтобы они пролетали в двери по одному. За ними последовал Бертон со Звездной Ложкой, потом — доуисты, учтиво пропустившие вперед две группы, возглавляемые Галлом. Бертон заметил, как они обмениваются друг с другом понимающими и скорбными взглядами, не забыв о недавних оскорблениях толпы. Они явно не разделяли веселого оживления китайцев.
После доуистов появились Страйд, Келли и Крук, одетые в элегантные, хотя и слишком броские платья викторианской эпохи, с бриллиантовыми сережками в ушах и множеством перстней с огромными бриллиантами, изумрудами и сапфирами. Бертон ничуть не удивился, увидав рядом с ними незнакомые мужские лица. Анну Крук сопровождал один мужчина; обе ее товарки шли под ручку каждая с двумя кавалерами.
Футах в двадцати за ними шествовал расфуфыренный Нетли, блистающий драгоценными каменьями, с двумя дамами по бокам.
А за Нетли ввалилась толпа человек в двадцать, поразившая Бертона.