В сентябре, ровно через две недели после того, как Анечке исполнилось три года, Волноваху освободили советские войска.
Ольга с внучкой выходили на улицу и всматривались в лица проходящих мимо солдат ... а вдруг? Но чуда не происходило, мимо шли чужие мужчины.
***
... Ольга стояла спиной к двери и уговаривала Анечку съесть еще немного кашки. Девочка капризничала и пыталась увернуться от ложки.
- Давай, еще две ложечки и пойдем гулять, - Ольга увидела, что внучка испуганно смотрит ей за спину и услышала два голоса, слившихся воедино:
- Мама ...
- Оленька ...
Ольга медленно, словно боясь поверить своим ушам, обернулась.
В дверном проеме стояли двое мужчин, ради которых она согласилась бы вынести все муки ада, которых любила больше жизни.
Ее муж и ее сын ...
Так же молча, не в силах выдавить из себя ни слова, Ольга стала медленно сползать на пол ...
Она пришла в себя от того, что ей брызгали в лицо водой и легонько трепали по щекам ... словно издалека доносились слова:
- Оленька, моя панна, мое кохання, моя квитка ...
Одной рукой она обняла мужа:
- Людвиг, как же долго тебя не было.
Седой, но все еще стройный и крепкий мужчина поднес к губам ее руку:
- Тринадцать лет ...
Вторая рука обвила шею сына:
- Лёнечка, как же ты возмужал, мой мальчик.
Леонтий целовал пальцы маминой руки ...
***
Уже потом, через пролетевшие, как мгновенье, пять дней, Ольга много раз прокручивала в голове рассказы мужа и сына ...
***
... Через полгода отсидки в Крестах, Людвига отправили на лесоповал в далёкий Минусинск.
В приговоре отдельной строкой было указано: без права переписки. Он никак не мог сообщить родным, что жив.
Однажды Людвиг все же попытался передать весточку жене, написав несколько строк на клочке бумаги, указал адрес и выбросил на перрон какого-то города, в надежде, что его письмо все же найдут и доставят по адресу.
Но кто будет поднимать с земли грязные клочки, а потом рисковать собой и близкими отправляя их адресатам?
... таких писем-надежд валялось видимо-невидимо вдоль всего пути в Сибирь.
В Минусинске Людвиг работал там, куда его посылали, работал зло и до изнеможения, словно хотел забыться в каторжном труде. Он не примкнул ни к политическим, ни к уголовникам, держался особняком, друзей не искал, а потому его скоро оставили в покое: ну валит лес бирюк угрюмый - и пусть себе.
Однажды вечером, когда тоска по дому стала совсем невыносимой, Людвиг, сидя на нарах в дальнем углу барака, начал напевать тихим, осипшим от ветров и холодов Хакассии, голосом:
Повій, вітре, на Вкраїну,
Де покинув я дівчину,
Де покинув карі очі,
Повій, вітре, опівночі.
Песня текла и переливалась, как любимая украинская степь, на просторах которой Людвиг вырос и встретил свою Оленьку. Споры и гам барака начали затихать ...
Нахилися тишком-нишком
Над рум’яним білим личком,
Над тим личком нахилися,
Чи спить мила, подивися!
Каждый вспоминал свой дом и семью, сердца пОлнились тоской и печалью, и было неважно, на каком языке звучит песня - понятна и близка она была всем.
Як заб’ється їй серденько,
Як зітхне вона тяженько,
Як заплачуть карі очі, –
Вертай, вітре, опівночі!
К Людвигу подошел старый вор, уважаемый и урками, и политическими, и администрацией:
- Что, мужик, ты с Украины? Хохол?
Людвиг, хорошо знавший историю своего рода и ту смесь крови разных национальностей, что текла в его венах, криво усмехнулся и кивнул головой:
- Хохол ...
- А с каких краев?
- С Волыни.
- Земляки значит. Ну живи спокойно. Никто не обидит ни словом, ни делом ...
Вітер віє, вітер віє,
Серце в’яне, серце мліє.
Вітер віє, повіваэ,
Серце з жалю завмирає...
... давно отзвучала песня, а в бараке все стояла тишина, лишь изредка прерываемая мужскими тяжелыми вздохами ...
Так протянулись долгие десять лет ...
***
Когда началась война, Людвигу уже было за пятьдесят, но высокий рост, широкоплечая фигура и крепкое здоровье, которое не смогла подорвать каторжная работа, не давали увидеть в нем старика, только абсолютно седые волосы рассказывали о его нелегкой жизни.
Людвиг понимал, что выбраться с каторги он сможет, только пойдя добровольцем на фронт, и практически с первого месяца войны стал забрасывать руководство лагеря петициями.
- Ну хочешь, так хочешь, для пушечного мяса возраст значения не имеет, - и Людвиг, как многие такие же ссыльные, как и он, был отправлен в пехоту.