Первым начал Иван:
- Я не могу взять мать с собой, квартирка в Москве у меня небольшая, должность невысокая, соответственно доход невелик, так что мать забрать мне ну никак. Да и девчонка эта, Анька, избалованная до жути, моей жене не понравится. А у тебя дом огромный, Грузия к тому же, свое хозяйство, и кусок для матери найдется, и лавка, где ей постелить.
- Что ж ты так, братишка, - зло улыбнулась Ванда: - Или совсем меня за дуру считаешь? Думаешь, я не видела, как ты ублажал и окучивал Ленечкино начальство? Что, уж больно лакомый кусок для тебя, столичного неудачника, братишкина должность.
- Окучивал-неокучивал, а еще ничего не решено! Достанется мне Ленькино место, согласится жена на переезд из столицы в эту тьму-таракань, тогда и возьму мать к себе, а сейчас не могу! Или ты ее забираешь, или пусть себе тут остается с Анькой своей! И закончим этот разговор, я завтра утром уезжаю, и насильно ты мне старуху с девкой не всучишь!
- Поезжай Иван, никто тебе никого «всучивать» не станет, - вздохнула Ванда: - Мать и Анечка поедут со мной, а там посмотрим, как дело сложится ...
Наутро Иван уехал и Ванда, постоянно давая матери прописанные врачом таблетки, стала собирать Ольгу и Анечку в дорогу.
Девочка училась во втором классе, учебный год был не окончен, но оставаться в Волновахе больше не было смысла, да и Ванда надеялась, что если она увезет мать, то той на новом месте, может быть, станет получше.
... чемоданы уложены и отнесены в машину, Ванда закрыла квартиру на ключ, который отдала управдому и ближе к полудню женщины сели в купе поезда, идущего в Батуми ...
Глава восьмая
... пассажирский поезд уже третий день, под медленный и успокаивающий перестук колёс, уносил семью, точнее ее остатки, все дальше на юг…
И однажды утром в окне вагона показалось море.
Оно не было ярко-синим, веселым, бесшабашным, с заполненным отдыхающими побережьем. Нет, это было строгое, даже суровое, бьющее холодной волной и плюющее пеной мартовское море.
И все равно оно было прекрасно.
Ольга и Анечка прильнули к окну и не сводили глаз с проплывающего мимо однообразного пейзажа. А поезд все шел и шел вдоль побережья ...
Ванда прикрыла глаза и вспомнила тот день, когда, вот также, она, юная девушка, увидела впервые это море и эту страну ...
***
Момент пересечения границы между республиками должен был бы пройти незамечено. Должен был бы, но не прошел.
Казалось, все изменилось вокруг. Куда то исчезли женщины и дети, едущие в одном вагоне с Вандой, Доментий перестал приглашать свою красавицу жену пообедать в ресторане, а принес ей какое-то варево в алюминиевой миске, велел быстро съесть, потому как посуду нужно отнести.
Последние сутки пути Ванда боялась выйти из купе. Весь проход был забит громко о чем-то говорящими на чужом гортанном языке мужчинами. Когда девушка все же попробовала покинуть свое купе, Доментий дернул ее за руку и втолкнул обратно:
- Ты что, с ума сошла!? Знай своё место, женщина!
Наконец-то поезд прибыл на Батумский вокзал. Доментий вынул из чемодана платок и бросил его Ванде:
- Голову покрой и по сторонам не зыркай. В гостиницу поедем.
Ванда не узнавала своего, еще вчера такого влюбленного и обходительного мужа. Перед ней был совершенно другой человек, жесткий и жестокий. В словах, обращенных к жене, не было ни капли любви, нежности, уважения. Девушка недоумевала и была растеряна, не понимая, в чем причина такого кардинального изменения. А причина была только одна: грузин ступил на землю Грузии, и сразу поперли наружу все привычки и взгляды, которые так тщательно скрывались и вуалировались.
Он был дома, и здесь все были такие же, как он.
До гостиницы добрались быстро и без проблем. Доментий заказал обед в номер, ласково разговаривал с женой, и Ванда решила, что ей просто показалось, что нрав мужа не изменился, что теперь он станет, как и раньше, добрым и внимательным.
В таком счастливом заблуждении Ванда находилась ровно до конца обеда, то есть до того момента, пока Доментий не наелся. Сыта ли Ванда - его не интересовало ...
... вся следующая неделя стала для девушки кошмаром. Муж насиловал ее непрерывно, не давая даже поспать, а вечером требовал, что бы она нарядилась, замазала синяки на шее от укусов, и тащил ее в ресторан отеля, где хвастался своей женой, как добычей, как рабыней.
Такие же черноволосые и смуглолицые молодчики, хохоча и громко переговариваясь на грохочущем языке, обмусоливали, обслюнявливали Ванду взглядами, хлопали Доментия по плечу, цокали языками, одобрительно кивали головами.