Нифига оно не лечит, оно даже не притупляет боль, а только приучает с этой болью жить.
Навсегда глаза останутся подернутыми пеленой от сознания невосполнимой утраты, но со временем начинаешь сквозь эту пелену замечать, что рядом находится кто-то, нуждающийся в твоем присутствии, в твоем участии ...
Прошло больше двух лет со дня страшных событий...
Каждый, кто заглянул бы через плетень усадьбы Ванды, не удивился бы, увидев эту старуху, одетую во все черное, с низко опущенной головой, что-то делающую по хозяйству. Так выглядели все женщины в грузинских селах. А копаться в душе и кому-то изливать свою боль, Ольга не стала бы.
Все, что было нужно, она уже рассказала Ираклию, своему благодарному слушателю, и, наверное, не раз бы пожалела об откровенности. Но Ираклий ни слова не понимал по-русски, для него рассказ Ольги был как бесконечная, тоскливая песнь убитой горем женщины, и только.
Ванда не приобщала мать к хозяйственным хлопотам, но Ольга понемногу сама стала искать для себя посильную работу. Ей особенно полюбилось собирать чай по утрам.
( ... если кто то, знакомый с уборкой чая в масштабах колхоза пятидесятых, сейчас возмущенно вскинет бровь и возопит: «Афтар! ты либо врешь, либо не знаешь, что это был за каторжный труд», - то я отвечу недовольному: знаю, точнее, представляю по рассказам собиравшего, но одно дело вкалывать на плантации, не разгибая спины, под палящим Аджарским солнцем, стремясь выполнить «норму» во что бы то не стало, а совсем другое - ранним утром, когда воздух свеж, а солнце мягкое и ласковое, выйти в сад и, никем не подгоняемой, думая о чем то своём, неторопливо ощипывать клейкие листочки ...)
Все это время Ангел не оставлял Ольгу надолго, но прошло много дней, пока она перестала отмахиваться от него, гнать от себя или делать вид, что вовсе не замечает его присутствия.
Настал день, когда Ольга взглянула в упор в глаза своему Ангелу и спросила:
- За что?
Спросила тихо, словно уже не надеясь на ответ.
Ангел задумался надолго, потом так же, в упор, взглянул Ольге в глаза:
- Создатель всем отмеривает всё в равной мере. Человеку дана мера любви и мера страдания. Если тебе было даровано огромное счастье, то рано или поздно ты заплатишь за него такой же огромной болью. Понимаешь?
- Понимаю ... умом ... а вот сердцем принять и смириться не могу.
- Никто не может. На то вы и люди ... Но на Бога не гневайся, ему тоже не просто ...
Становилось жарко и Ольга пошла в дом, помочь дочери приготовить завтрак, разбудить детей, таких падких на утренний сон.
Жизнь продолжалась ...
***
Зачем Иван написал сестре о приезде Анечкиной матери, зачем долго и со смаком рассказывал о том, как спровадил «нахалку-кукушку», не допустив встречи с дочерью - он и сам толком объяснить не смог бы.
Но письмо было написано, отослано и Ванда, прочитав его, решила все же поговорить с матерью.
Ольга растерялась. Она не могла себе даже представить, что Нина увезла бы от нее внучку, единственного ребенка Леонтия, но, по здравому размышлению, все же поняла, что для девочки это было бы лучше.
Ольге было уже за шестьдесят, Анечке четырнадцать, возраст сложный и проблемный, случись что с бабушкой, девочке пришлось бы ох как не сладко. Всеми сомнениями и размышлениями Ольга поделилась с дочерью, и они решили, что Ванда напишет письмо брату и узнает у него адрес Нины.
Ответ пришел очень не скоро и сразу обрубил все сомнения и размышления.
Иван написал, что жена надумала его шантажировать перепиской с «француженкой» и грозить тем, что все расскажет его руководству. Не желая рисковать карьерой и подставляться под горячую руку глупой бабе, Иван не придумал ничего лучше, как сжечь все письма Нины, и адреса у него нет.
Ольга рассвирепела, и собралась уже было ехать к сыну, который принес столько ей столько горя. Ольга думала, что Иван врет, как всегда выискивает какую-то свою выгоду, но дочь отговорила, предложив подождать. А что если брат говорит правду? Может Нина напишет еще письмо и тогда у них будет ее адрес.
Но Нина больше Ивану не писала.
Смирилась ли она с тем, что навсегда потеряла дочь? Думаю, нет. Но нужно понимать страх женщины, родившейся и выросшей в то непростое время. Страх перед возможным арестом, страх потерять все и всех.
Судить ее не имеет права никто, и мы не станем.
***
Анне исполнилось шестнадцать лет, она окончила восьмилетнюю школу, и Ольга с дочерью все чаще задумывались о том, как дальше будет жить девочка.
Продолжать учебу она не хотела, а значит, в Аджарском селе выбор пути у нее был невелик: или замуж, и батрачить на мужа и его семью, или на колхозную плантацию, собирать чай.