— Le Roi! — Женщина изобразила пантомимой то ли рога, то ли головной убор. — En jaune! — Она подцепила воротник ветровки. Фанатично закивала.
— Извините. — Перелешин посеменил прочь.
«Соня, — повторял он мысленно. — Соня, Соня, Соня».
Под жёлтой обложкой около ста страниц. «Около» — потому что страницы не пронумерованы. Отсутствуют иллюстрации, любые выходные данные, датировка, тираж, сведения о типографии. Прежде Перелешин не встречал таких книг. Самодел?
Сложно определить возраст издания. Экземпляр отлично сохранился. Ни царапинки на переплёте. Гладкие ламинированные страницы. Ровные столбцы строк. Но книга старая. Точно старая.
«Полтергейст» — аукается в голове вздор Юваль. Перелешин вспоминает лицо дочери, когда она впервые взяла в руки пьесу. Ему не нравится жёлтый томик. От обложки веет чем-то нехорошим. Запретным. Он осознаёт, что это просто картон, покрытый бумвинилом. Но хочет убрать пьесу в ящик. В подвал. Закопать в землю, чтобы никакая дурочка не прочла её.
Вместо этого он кладёт том на стол.
По запросу «Жёлтый знак» поисковик выдаёт нафталинную американскую беллетристику. Перелешин загружает переводчик и вбивает первую строку пьесы. Неуклюже шагает указательными пальцами по клавиатуре, как слон с холста Сальвадора Дали.
В правом оконце высвечивается:
«Кассильда: Теперь моим отцом будет Хастур».
«Хастур», — одними губами повторяет Перелешин. Монитор гаснет. Что-то продолговатое падает сверху. Перелешин валится на пол вместе с креслом. Он хватает ртом воздух, но кислород не проникает в лёгкие.
Над ним болтается Серёга Мазанцев. Сучит ногами в полуметре от ламината. Скрюченными пальцами скребёт пуповину верёвки, впившуюся в горло. Лицо потемнело и набухло, словно клещ, насосавшийся крови. Серёга в тишине раскачивается в петле в аду, которым стала жизнь Перелешина.
Резкая трель проносится по дому. Перелешин закрывает и открывает глаза. Висельник пропал. Это была галлюцинация, последствие переутомления или запоздалое действие галлюциногенных грибов, съеденных в девяностом.
В дверь звонят. Потрясённый, Перелешин поднимается и ковыляет в прихожую. Вытирает пот, собирается с духом.
На крыльце стоит незнакомый гражданин в советского вида плаще и фетровой шляпе. Свет заходящего солнца рождает странную иллюзию, словно визитёр состоит из треугольников и клинышков. Словно под плащом он весь — углы.
— Господин Перелешин?
— Да, слушаю вас.
У человека жёлтые радужки и гепатитного оттенка белки. Улыбка тлеет в уголках тонких губ. Мягкий акцент, бархатистый голос.
— Моя фамилия Эрлих. Я занимаюсь редкими книгами.
— Я ничего не покупаю.
— Да-да. Но смею надеяться, продаёте. Господин Мехьяр, — Эрлих показывает большим пальцем на дом напротив, дом, где повесился Мазанцев, — он сказал, вы приобрели на распродаже пьесу.
Перелешин, не отошедший от столкновения с бездной за пределами реальности, думает, что с пьесы всё и началось. «Жёлтый знак» похитил его дочь.
— Что это за пьеса? — спрашивает Перелешин. Он уверен: гражданин — из — углов владеет знаниями, сокрытыми в тени.
— Очень особенная пьеса. — Эрлих подмигивает, при этом под одеждой его что-то хрустит. — Про Конец Мира. Есть книги, которые нельзя держать у себя слишком долго. Есть книги, которых вообще не стоит касаться. За пьесой уже приходили? Мои коллеги? Как — бы — люди?
У Перелешина раскалывается черепная коробка. Язык ползает по нёбу в поисках формулировок.
— Я помогу избавиться от неё, пока не поздно. Пока ничего не случилось.
— Вы мне угрожаете?
— Я предлагаю вам три с половиной тысячи шекелей. Вас устроит эта сумма?
Перелешин пристально смотрит на гостя. Внимает зачарованно скрипу и треску под плащом. Соня отдала за пьесу пятнадцать шекелей. И что-то ещё.
— Я принесу книгу.
Он боится, что найдёт в кабинете трепыхающегося в петле Серёгу, но там никого нет. «Жёлтый знак» лежит на столе. Рядом — телефон со светящимся дисплеем. Соня прислала сообщение. Перелешин хватает мобильник.
Увеличивает прикреплённую фотографию без подписи. Афиша. «Хала». Каркоза.
Три с половиной тысячи, чтобы поехать во Францию на дебютный спектакль дочери.
— Прекрасно. — Эрлих суёт жёлтый томик за пазуху. — Замечательно. — Он вручает Перелешину купюры. — Будьте осторожны впредь.
— Моя дочь читала эту книгу, — слова сами срываются с губ.
— Мне жаль. — Эрлих уже уходит, сворачивает за живую изгородь. Перелешин сбегает с крыльца, шлёпает по плитке пятками в носках. Дорожка пуста. Букинист пропал. Втянулся в изгородь или просочился сквозь асфальт.