Перелешин идёт домой, чтобы забронировать билеты на самолёт до Парижа и поезд до Каркозы.
На улице красных фонарей собралось человек двадцать. Перелешин узнал синеволосую панкетку и одноглазого здоровяка с фотографий в русском ресторане. Владелец "Kutuzov`а" пихнул Синевласку локтем, они зашушукались, провожая Перелешина многозначительными взглядами.
Подмывало орать в их физиономии, но Перелешин сдержался. Прошёл к распахнутым дверям «Халы». У входа, в коконе красного света, дежурил бритый бодибилдер. Сверял фамилии посетителей со списком, накарябанным ручкой на блокнотном листе.
— Surname! Documents!
Перелешин продемонстрировал загранпаспорт и был награждён уважительной гримасой. Будто важная персона на вечеринке. Рок-звезда или агнец, которого зарежут перед десертом.
Он юркнул в «Халу». Прошёл под мигающими, трещащими, как Эрлих, лампами. Коридор вонял собачьей шерстью и совокуплением. Он вёл к лестнице, а лестница вела к арочному проёму, замаскированному жёлтым полотнищем. Перелешин откинул ткань. За ней был зал, построенный по принципу амфитеатра, очертания зрителей, сцена, прикрытая занавесом. Перелешин не стал заходить. Он двинулся вправо по сужающемуся коридору. Чтобы подбодрить себя, вызвал в памяти смешную сцену из комедии "This Is Spinal Tap", где рок-группа, заблудившись в лабиринтах концертного зала, никак не могла выйти на сцену.
Он отворил первую попавшуюся дверь. Девушки прихорашивались у зеркала. Их гибкие тела усыпали блёстки, причёски вздыбливались сложными конструкциями, из одежды на них были лишь стринги.
— Простите, — сказал Перелешин по-английски. — Я ищу свою дочь. — Он вынул кошелёк.
Замутнённые глаза артисток мазнули по фотографии.
— Кассильда, — сказала плоскогрудая девица в растекающемся белом гриме.
— Си! — обрадовался Перелешин. — Кассильда, си.
Артистка поманила за деревянную перегородку, в помещение, заваленное хламом, манекенами, сгнившим смердящим реквизитом. Навстречу вынырнула толстуха в атласном халате. Артистка бросила ей несколько фраз; толстуха всплеснула руками, всколыхнула жирком. Складки окольцовывали миниатюрные запястья, как невидимые резинки. Её зоб напомнил новостной репортаж про опухоль, выросшую на мощах святого.
Не слушая бормотания Перелешина, женщина сняла с вешалки плащ. Одеяние было сшито из жёлтых лоскутьев разных оттенков, от канареечного до оливкового. Перелешин запротестовал, но толстуха цыкнула языком. С помощью полуголой ассистентки набросила плащ на его плечи. Одежда оказалась холодной и удивительно тяжёлой, гладкой, будто резина.
Толстуха удовлетворённо хмыкнула.
— Моя дочь…
— Тсс!
Толстуха — костюмер? — покопалась в хламе и извлекла крупную треугольную маску с тремя извивающимися отростками по краям. Она посмотрела на Перелешина сквозь щели глазниц и требовательно заухала. В глубине здания зазвенел звонок.
— Чёрт с вами! — Перелешин подчинился. Гибкая маска, выполненная из того же гладкого холодного материала, что и плащ, коснулась лица, плотно облепила виски и уши. Артистка завязала на затылке шнурки. Треугольник был перевёрнут, верхние отростки образовали рога, а нижний стал козлиной бородкой. Отсутствовали прорези для рта, но Перелешин не задыхался.
— C’est super, — заключила толстуха, накидывая на голову Перелешина капюшон. Толкнула к дверям, спрятанным за реквизитом. Он не сопротивлялся. Интуитивно чувствовал, что Соня близко. Он проделал слишком долгий путь, полз, истекая кровью и ночевал в отеле с призраками.
Перелешин сбежал по технической лестнице. В сумерках приватного клуба грохотало. Пульсирующие басы, сплошное «пу-пу — пу».
Подол плаща подметал пыльный пол. По стене волочилась непомерно длинная тень. Перелешин шёл на шум, сжав кулаки. В голове мелькали кадры прожитой жизни: вот он сидит в директорской приёмной, слушая, как мама пререкается с родителями Савельева на несуществующем языке. Вот он вынимает кровоточащую пластинку из конверта с чудовищами Босха, играет перед пляшущими босхианскими химерами, пьёт эликсир, превращаясь в уродливого кабана и топчет копытами Вику. Вот он выпадает из материнской вагины с пеньковой верёвкой на шее.
Всё переврано, всё осквернено во славу спектакля!
Перелешин прободал своим телом кулисы…
Свет софитов на миг ослепил. Он заморгал, озираясь. Прожектора порождали эффект пожара; словно пламя бушевало над крышами домов и соборов. Декорации воспроизводили старинный город. Каркозу в миниатюре, Каркозу, разрушенную войной. Плоские поддельные здания кренились в проход. Намалёванные улицы образовали лабиринт.