Сама она двигалась вяло, словно во сне. Сквозь спазмы, сотрясавшие тело, она вдруг ощутила извращённый всплеск наслаждения. Её пальцы сонно скользили по прохладной плоти существа, склонившегося над ней, — без цели и почти без сил, словно руки утопающего, бессильно дрейфующие в воде.
Её сковывала непреодолимая слабость, даже когда чернота слепила её. Казалось, она уплывает куда-то прочь — отделяясь от собственного тела, от собственного сна, всё глубже и глубже в темноту. Чувственное возбуждение, терзавшее её, теряло всякую реальность перед лицом вялости и жара, державших тело в плену, а из эротического бреда всё настойчивее прорывался пронзительный шёпот скрытого отвращения и ужаса.
Теперь одни губы пленили её рот и горло, словно высасывая дыхание, тогда как другие скользили вниз по груди, задержались у пупка, а затем набросились на ложбинку между раздвинутыми бёдрами. Она судорожно втянула воздух — и губы, державшие её рот, тут же украли этот вдох, а холод начал проникать в пылающую плоть.
Она чувствовала, что задыхается, не может вдохнуть, и тело выгнулось в панике, конечности забились беспорядочно. Попытки вырваться были столь же бесполезны, как и попытки пробудиться. Губы, похищавшие её дыхание, отпустили её, но лишь на мгновение. В темноте она почувствовала, как другая плоть придавила её мечущееся тело, двигаясь с прохладной силой. Ледяной огонь мучил её лоно, и когда она открыла рот, чтобы вскрикнуть — или вздохнуть, — гладкие бёдра опустились ей на щёки, и холод снова перехватил дыхание. Безмолвно она подчинилась желаниям, которые повелевали ею, которые полностью захлестнули её, и сквозь темноту слепо потёк её беззвучный крик — одновременно экстаза и ужаса.
Кассильда проснулась.
Солнечный свет острыми лучами вонзался в комнату, а цветные стёкла окон создавали ложную радугу.
Камилла, поправлявшая занавески, обернулась на звук её движения и улыбнулась.
— Доброе утро, Кассильда. Сегодня тебе лучше?
— Намного лучше, — Кассильда улыбнулась в ответ. — Такое чувство, будто я проспала несколько дней.
Она слегка нахмурилась, вдруг почувствовав неуверенность.
Камилла коснулась её лба.
— Жар прошёл. Миссис Кастень будет очень рада это услышать. Ты проспала почти весь вчерашний день и всю ночь. Принести тебе завтрак?
— Пожалуйста. Я умираю с голоду. Но, думаю, мне уже пора вставать.
— После завтрака, если хочешь. А сейчас я сообщу мадам, что тебе гораздо лучше.
Миссис Кастень появилась как раз тогда, когда горничная убирала посуду после завтрака.
— Сегодня ты выглядишь несравненно лучше, Кассильда. Камилла говорит, ты уже достаточно окрепла, чтобы подняться.
— Я больше не могу изображать больную и злоупотреблять вашим гостеприимством. Не могли бы вы одолжить мне какую-нибудь одежду? Моя собственная…
Кассильда нахмурилась, пытаясь вспомнить, почему вообще ввалилась в дом своей благодетельницы практически голой.
— Разумеется, дорогая.
Миссис Кастень сжала её плечо.
— Посмотрим, не подойдёт ли тебе что-нибудь из одежды моей дочери. Я уверена, вы с Констанс, должно быть, примерно одного сложения. Камилла тебе поможет.
Когда Кассильда впервые попыталась встать, у неё закружилась голова, и пришлось держаться за латунные столбики кровати, пока ноги не окрепли настолько, чтобы выдержать её вес. Горничная тем временем хлопотала у комода, вынимая предметы одежды из-под аккуратно уложенных листов тонкой бумаги. Из саше под сложенными вещами тянуло лёгким запахом сухих розовых лепестков.
— Надеюсь, ты простишь, если всё это не вполне соответствует последней моде, — говорила миссис Кастень. — С тех пор как Констанс жила здесь с нами, прошло уже немало времени.
— Ваша дочь…?
— Уехала.
Кассильда решила не расспрашивать дальше.
За ширмой для переодевания она скрылась от глаз, пока миссис Кастень ждала на шезлонге.
Камилла, неся одежду, от которой пахло сушёными розами, вошла за ширму и помогла Кассильде снять ночную рубашку.
Бельё было из тонкого шёлка, воздушных кружев и лёгких пастельных тканей. Кассильду озадачивало странное сочетание незнакомого и одновременно знакомого в этих вещах, и пока разум пытался разобраться в этом ощущении, руки будто сами одевали тело привычными движениями. Сначала сорочка до колен, отделанная лёгким кружевом и лентами. Сев на стул, она натянула бледные чулки из узорчатого шёлка, удерживаемые на середине бедра подвязками с лентами. Затем шёлковые панталоны, открытые спереди и сзади, завязывающиеся на талии, украшенные кружевом и сборками там, где они расширялись ниже края чулок. Пышная нижняя юбка спадала почти до щиколоток.