Когда Ротштейн вернулся, закончив с покупателем, я выложил стопку выбранных книг перед ним на прилавок. Он взглянул на них в приятном удивлении.
— Рад, что вы не уйдёте из моего магазина с пустыми руками, — заметил он.
— Кажется, я нашёл несколько любопытных вещей, — ответил я.
Пожилой книготорговец протёр очки чистым носовым платком и начал подсчитывать стоимость покупки. Он на мгновение остановился, держа книгу Уодделла в дрожащей руке.
— Прекрасный писатель, — сказал он. — Хотя я не знаком с этой его работой.
— Я тоже, — заметил я, — но другие его произведения весьма интересны.
— Очень, жаль, — сказал Ротштейн, медленно покачав головой.
— О чём вы? — Переспросил я, не понимая, что имеет в виду старик.
— Такой многообещающий молодой автор, и окончил свои дни в сумасшедшем доме, крича о бледных масках и жёлтых лохмотьях. Интересно, что, во имя всего святого, значила вся эта чепуха?
— Понятия не имею, — сказал я, недоумённо пожав плечами.
Я заплатил Ротштейну за книги и пообещал вскоре вернуться. Он попрощался со мной, когда я вышел из магазина и направился в небольшой офис на Тессье-стрит, именно здесь я чаще всего рисовал свои карикатуры, которые регулярно появлялись в таких журналах, как "Truth" и "The Saturday Evening Post".
Я провёл в своём офисе всего пару часов, потратив время и силы на карикатуру, в публикации которой, наверняка, отказали бы многие издания, где чаще всего печатались мои работы. Она называлась «Ужас в Провиденсе» и была вдохновлена моим отвращением к новой книге Лавджоя, которую я увидел в магазине Ротштейна. На ней в карикатурном виде был изображён Лавджой, душащий красивую молодую девушку, олицетворяющую «хороший вкус». Это действо совершалось в свете полной луны на церковном кладбище, изобилующем склепами и надгробиями. Две центральные фигуры были окружены группой гротескных созданий, представляющих современное поколение литературных критиков, и все они призывали Лавджоя к ещё более порочным действиям. Закончив набросок, я почувствовал лёгкое раздражение на самого себя за потраченное впустую время, хотя, признаюсь, это дало желанный выход моим неприязненным чувствам к работам популярного писаки.
Немного прибравшись, я вышел из своего кабинета и спустился на лифте в вестибюль здания. На выходе, мне посчастливилось поймать одну из конных повозок, которые всё ещё ездили по улицам города, и отправился домой. Кучер, крупный молчаливый парень с неприятным лицом желтушного цвета, не был расположен к разговорам, поэтому моя поездка прошла в тишине и покое. Вскоре повозка остановилась перед коваными воротами моего дома. Я заплатил кучеру за проезд и дал щедрые чаевые. Он уехал, но прежде произнёс несколько странных слов:
— У тебя есть Жёлтый Знак.
Я понятия не имел, что, чёрт возьми, это значило. Скорее всего, бедняга на протяжении дня не раз прикладывался к бутылке и к вечеру хорошо набрался.
Открыв ворота, я поднялся по цементным ступеням к парадному крыльцу, и вошёл в пустой дом. Экономка уже ушла, но оставила для меня лёгкий ужин. Я снял пальто, повесил его на вешалку возле двери и направился на кухню, чтобы поскорее расправиться с едой. Я не видел необходимости пользоваться столовой, поскольку всегда ужинал в одиночестве.
Покончив с трапезой, я удалился в свой кабинет, чтобы расслабиться за бокалом бренди и хорошей сигарой. Достаточно отдохнув, я решил изучить книги, которые купил у Ротштейна. Биографии принадлежали второстепенным политическим деятелям и второсортным композиторам. Они не представляли для меня особого интереса, но книга Уодделла была совсем другим делом. Сравнительно небольшой томик оказался вовсе не романом, как я предполагал, а произведением, которое вскоре окажет самое глубокое и трагическое влияние на всё моё существование. Впрочем, я забегаю вперёд.
Книга Уодделла не имела суперобложки, но это не было чем-то необычным для подержанной книги. Однако меня несколько смутил неприглядный вид её жёлтого переплёта. Название «Жёлтый цвет завтрашнего дня» было тиснено золотом над именем автора, а под ним напечатан странный символ, похожий на свастику, распространённую в древнеиндийском мистицизме. «Как любопытно», — подумал я, открывая книгу.
На титульном листе значилось, что книга выпущена ограниченным тиражом в издательстве Carcosa Press, с которым я не был знаком. Как ни странно, там не было указано ни даты первой публикации, ни почтового адреса издателя. Это сбивало с толку, поскольку большинство работ Генри Литтона Уоддела, хотя и в жанре фэнтези, были довольно популярны и обычно публиковались крупными издательствами. Под заголовком шли две причудливые строки: