Разрозненные кусочки реальности обрушивались на него. Лекарство лишь превратило его в пускающего слюни идиота. Врачи решили его судьбу.
Вещи потеряли всякий смысл. Обряд экзорцизма был проведён за закрытой дверью. В глубине сознания Грэма раздавались сводящие с ума голоса, которые не были голосами, они издевались над ним, повторяя:
«Сила Зукалы-Кофа исцелит тебя! Сила Зукалы-Кофа исцелит тебя! Сила Зукалы-Кофа исцелит тебя!»
Перевод: Роман Дремичев
Дмитрий Тихонов.
Коронация
Архип явно намудрил с дозировкой. Джерри накрыло быстро и сильно, наполнив всё тело колючим теплом. Он шёл по Невскому, не сводя глаз с фонарей — их свет был гораздо ярче, гораздо мягче, чем обычно. Это сияла, переливаясь, сама любовь. Она улыбалась ему и Джерри улыбался в ответ. Любовь отбрасывала цветные отблески на стены домов, подмигивала с оконных стёкол, обещала вечное счастье. Он знал, что любовь лжёт, но всё равно улыбался.
Его настоящее имя перестало иметь значение. Сегодня, сейчас он был только Джерри — как в школьные годы, в честь юркого, неунывающего мышонка. Из-за ушей, конечно. Из-за оттопыренных ушей и маленького роста. Его назвали так ещё в третьем классе и приклеилось навсегда. Сначала переживал, потом стало нравиться — подчёркивало непохожесть на окружающих, выделяло из толпы. Впервые уединившись с парнем в туалете ночного клуба, он представился именно так, хотя тот и не спрашивал, как его зовут. Позже, уже в студенческие годы, на бесчисленных сайтах гей — знакомств Джерри никогда не использовал своего реального имени — впрочем, там это было в порядке вещей.
Однажды, устав от двойной жизни, от лжи и самообмана, от обречённости на одиночество, он решил покончить с собой — но не с Джерри. Он рассказал всё родителям, с садистским удовольствием наблюдая, как меняется лицо отца; он рассказал всё немногочисленным друзьям и больше никогда не видел ни одного из них; он ступил на дорогу, которая в итоге привела его из угрюмой, верующей в умерщвление плоти провинции сюда, в Питер. На Невский Проспект, полный соблазна и света. Даже ночью. Особенно ночью.
Но старое имя притащилось следом. Оно скрывалось в документах, возникало в письмах из банка, всплыло при устройстве на работу, настойчиво звучало в редких телефонных разговорах с матерью. А сменить его по закону можно было только по месту регистрации. Возвращаться Джерри не хотел, не мог. Он бы просто скопытился в поезде, идущем в родной город.
Хорошо, что в Питере хватало людей вроде Архипа, всегда готовых облегчить страдания. Вот только с дозировкой нужно всё-таки аккуратнее — похоже, за первой волной прихода надвигалась ещё одна, огромная и тяжёлая. Свет фонарей размазывался по поверхности бытия, струился искрящимися нитями на фоне неба. Фасады по обе стороны проспекта сливались в единое целое. Между ними не оставалось ни щёлочки, ни единого просвета и Джерри почувствовал укол паники — где-то здесь ему предстояло свернуть, чтобы добраться до дома, но как это сделать, если сворачивать некуда? Проспект сбрасывал цепи улиц, избавлялся от ответвлений, вросших во внешний мир. Малая Садовая? К чёрту! Большая Конюшенная? Нахер! Одна дорога, прямая и честная, одна жизнь, без чужих мнений и прочего балласта, ведущая…
Он налетел на кого-то на полном ходу, попытался выдавить извинения, но слова липли к языку, словно густая патока.
— Глаза разуй, чучело! — сказали ему. — Обдолбанный, что ли?
— Пошёл в жопу, — пробормотал Джерри. — Пидор.
Его ударили. Он так и не смог понять, с какой стороны. Кулак оказался здоровенный, тяжёлый. Невский на мгновение исчез, всё вокруг заполнило чёрное, чёрное, чёрное небо, а когда оно расступилось, Джерри уже лежал на тротуаре. Гранитная плитка гладила его по щеке холодной ладонью.
— Твою-то мать, блять, а! — сказали над ним.
— Оставь, оставь, — произнёс второй голос, женский. — Пойдём.
Стало слишком холодно. Приподнявшись на локте, Джерри медленно сел. Обладатель тяжёлых кулаков сплюнул и зашагал прочь, увлекаемый перепуганной спутницей. Кто-то ещё возник рядом, помог Джерри встать, отряхнул куртку, поправил сбившийся шарф. Люди. Откуда столько? Он оттолкнулся от их участливых рук, оттолкнулся от участливых слов, свернул за угол. Здесь уже можно было дышать.
Чуть придя в себя, Джерри двинулся вдоль стены — прочь от Невского проспекта. Из окон дорогих ресторанов за ним наблюдали бледные, равнодушные лица. Летом здесь стояли крытые веранды со столиками, за которыми он пил пиво и слушал уличных музыкантов. Теперь осталась только серая мостовая.