А потом Адам сказал, что пьеса, над которой работает Сара, расстраивает её. Он хотел бы заставить её бросить это занятие, но не знает как.
А он вообще пробовал её попросить? Я очень хотела это знать.
Взгляд, который он бросил на меня, я бы назвала испепеляющим. Конечно, он просил, он настаивал, он уговаривал, он, в конце концов, уже просто кричал. Но всё без толку. Сара продолжает свою писанину. Мы ещё немного говорим. Я выкладываю стейки на тарелку. Наконец я начинаю понимать, чем Адам занимается целый день.
Это всё чёртова пьеса.
Ещё когда они были детьми, Сара уже писала эти свои истории и заставляла его отыгрывать все части. Похоже, с тех пор ничего не изменилось. Но именно над этой пьесой она трудится с особым усердием и кажется совершенно непреклонной.
Я спросила его, о чём эта пьеса, и он очень долго и с большим трудом пытался мне её описать. Он сказал, что она о женщине, которая находится в пригородном доме совершенно одна. Я уточнила, похож ли дом из пьесы на этот, он ответил, что совсем не похож. Он другой, совершенно другой. Но он не мог объяснить, в чём же различие.
Он сказал, что женщина в пьесе не выходит из дома, потому что люди не выпускают её оттуда. Я спросила, что это за люди, но он помотал головой и ответил, что это не самая важная часть истории. По его голосу я почувствовала, что всё — таки самая важная, просто он не хочет говорить об этом. Он казался потрясённым. А потом, сказал он, приехала королева.
— В этот дом? — спросила я. — В глушь? Королева чего?
— Злая королева, — ответил Адам. — В её присутствии люди сходят с ума.
Не самая подходящая тема для моей невестки, не так ли? Я так и сказала Адаму.
— Она хочет поговорить с тобой, — ответил он. — Она хочет знать твоё мнение о пьесе.
— Моё мнение?.. Да что я могу об этом знать?
— Неважно, что ты ей скажешь, — продолжал Адам. В самом деле? Сара ведь не идиотка и не ребёнок. Зачем мы вообще здесь? Я думала, от нас требовалось только оказать семейную поддержку, но никак не выполнять обязанности сотрудников сумасшедшего дома, поддакивающих причудам своих пациентов. Хотя, может быть, для Сары было бы полезно какое — то время побыть в одном из таких заведений. Как бы они их там ни называли, на мой взгляд, это просто больницы. А мы все иногда вынуждены ложиться в больницу. У неё хотя бы есть врач? Разве ей не следует у кого — нибудь наблюдаться?
Я сказала, что поговорю с ней после ужина, но есть стейк уже не хотелось. Два из них я завернула и положила в холодильник, пока Адам быстро проглотил свой. После чего я смешала в миске зелень и помидоры, и назвала это салатом. И вот теперь я сижу одна в кухне со своим блокнотом и салатом и придумываю отговорки, чтобы не идти к Саре, потому что просто не хочу к ней идти.
Её комната находится в конце длинного коридора на первом этаже и перед самой дверью нужно спуститься ещё на шесть ступенек ниже.
Я постучала и она открыла. Я не видела её несколько дней. В глазах у неё мерцал лихорадочный блеск. Меня поразило, как она исхудала. Сара всегда была миниатюрной, но сейчас создавалось впечатление, словно на её костях вообще не было мышц. На голове вместо её обычно строгой укладки сидело какое — то гнездо.
— Рада, что ты пришла, — сказала Сара так, будто я была её соседкой, которая заглянула в гости. Она положила руку на моё правое запястье (в левой руке я держала тарелку с салатом). Её ладонь была сухой, хрупкой и горячей.
Я держала тарелку перед собой как щит.
— Я приготовила тебе ужин, — сказала я.
— О, благодарю, — ответила Сара, не глядя взяла у меня тарелку и отставила её в сторону. Я воспользовалась моментом, чтобы осмотреть комнату. Чувствовался устойчивый запах давно не проветриваемого помещения, всюду царил беспорядок: везде, где только можно, валялись вещи Сары и листы бумаги с её каракулями, многие из которых были зачёркнуты.
— Присаживайся, — сказала Сара, указывая на край неубранной односпальной кровати. Я села рядом с ней. Она порылась в постельном белье, вытащила оттуда стопку бумаг и всучила мне. — Скажи, что думаешь, — потребовала она.
— О Сара, едва ли я достаточно квалифицирована.
— Просто сделай это, — отрезала она. — Адам не понимает. Это не для него, а ты поймёшь. Это не для мужчин. Это пьеса для женщин. О том, что они делают с нами.
— Я правда не уверена, — отнекивалась я.
— Читай вслух, — велела она. — Только так можно прочесть пьесу. Давай же.