— И вы никогда не преподавали научные дисциплины? — спросил Бэйлс.
— О, нет. Тогда бы пришлось работать мозгами, а они должны отдыхать. Я мог бы преподавать греческий, но в средней школе греческий не изучают.
— Ученый, который знает латинский и греческий языки… Вы необычный человек.
— А вы первый, кто это сказал.
Бэйлс немного помолчал.
Его собеседник выглядел абсолютно хладнокровным, абсолютно уверенным в своей способности держать все в тайне. И у него было на это право. Сколько это уже продолжается? Двенадцать лет? Но сначала, конечно, никто ничего не подозревал.
— Странно, — сказал Берроуз, — что вы потратили много времени, чтобы найти меня. Простое изменение фамилии не должно было сбить вас с толку. Как это пишут о преступниках: совершив одно преступление, преступник в дальнейшем действует по шаблону и не изменяет его? Вам следовало догадаться, что я буду продолжать преподавать.
— Вы немного запутали нас ложными ходами, — сказал Бэйлс.
— К тому же мы не думали, что вы сумеете еще раз получить работу в школьной системе. Как вам удалось вторично зарегистрироваться?
— Да никаких проблем. Моему коллеге предложили другую работу. Я просто воспользовался его именем. Зарплата настолько низкая, что больше никто не претендовал на это место.
Бэйлс кивнул. Если у вас крепкие нервы, вы будете действовать так, словно бояться нечего, и тогда многое может сойти вам с рук. Теперь стало ясно, что за чопорной личиной школьного учителя скрываются крепкие нервы. Крепкие нервы и отличные мозги.
Бэйлс сунул руку в карман за сигаретами, вытащил пачку и тут услышал цоканье когтей по полу. Он обернулся.
Из открытой двери соседней комнаты появился немецкий дог. Это его когти стучали по полу.
— Он наблюдал за вами все это время, — приятно улыбнулся Берроуз. — Когда вы сунули руку в карман, но не знал, что вы собираетесь достать…
— Вы хорошо обучили пса, — произнес Бэйлс.
— Естественно. Я приготовился к некоторому ограниченному насилию.
— К ограниченному насилию?
— Разумеется, никакая собака не сможет справиться с группой вооруженных и тренированных людей. Я знаю, что те, кто послал вас, Бэйлс, настроены очень решительно. Но Артур, во всяком случае, даст мне немного времени. Времени, чтобы покончить с собой и не попасть к вам в руки.
— Но у нас нет никакого намерения применять силу.
— Но ее уже применяли.
— Вот как? — вежливо спросил Бэйлс. — Должно быть, это случилось еще до меня.
— Они обыскали мои комнаты, но ничего не нашли. Затем как-то вечером подстерегли меня и избили…
— И снова ничего не добились? — сказал Бэйлс. — Наверное, мне забыли сообщить об этом.
— После этого инцидента я решил сменить место жительства.
— Приношу извинения, — сказал Бэйлс. — Очевидно, они понятия не имеют о вас, как о человеке. Им следовало воззвать к вашим лучшим чувствам.
— Ну, это тоже было. Деньги, слава, патриотизм — все это не принесло пользы. Видите ли, я отдаю себе отчет, что может натворить это открытие.
— До сих пор известно только о взрыве, который разнес к чертям лабораторию…
— Ну да. И с такой же легкостью можно разнести к чертям весь мир. Я не могу этого допустить, Бэйлс. Когда наступят другие времена, когда люди изменятся…
Бэйлс ждал, что Берроуз замолк на полуслове.
— Вы хотите сказать, — спросил, наконец, Бэйлс, — что где-то храните записи о вашем секрете?
— Я этого не говорил.
— Но вы сказали, что пойдете на самоубийство, чтобы не дать открытию попасть в наши руки. А затем сказали, что наступят времена, когда люди получат его. Даже несмотря на то, что вы будете мертвы, они смогут воспользоваться им.
— Вам кажется, здесь противоречие? — сказал Берроуз. — Глупость с моей стороны. Но я же сказал вам, что не люблю работать мозгами. Я наговорил много глупостей…
— Не много. Только одну. Вы признались, что ваш секрет легкодоступен.
— Я так сказал? Тогда почему же вы не заберете его?
— Вероятно, мы его заберем, — улыбнулся Бэйлс. — Видите ли, Берроуз, мы можем сколько угодно говорить и делать глупостей и, по большому счету, они не причинят нам вреда. Но стоит вам совершить единственный промах — и все будет кончено.
Берроуз пристально посмотрел на него, затем отвернулся и взглянул на громадную собаку. Животное дрожало от возбуждения.