В будни вставала с постели, как робот. Правда, кормить не забывала, даже ласкать. Уходя, всегда останавливалась, возвращалась в комнату, касалась маски. Иногда вздыхала. Совсем, как тогда, когда грезила о ветреном соседе с пятого этажа.
Когда оставался один, тоже подходил к этому уродству. Обнюхивал. Терся лбом, в тщетной надежде на ответ. Даже на зуб пробовал. Гадость! Когти скользили по глянцевому лаковому покрытию. Хотелось впиться в картон, разодрать в клочья. Если бы не Её печаль... Чем, спрашивается, бутафория лучше живого?! Маска походила на кота очень условно. Сравнение оскорбляло. В гулкости пустой квартиры звучало возмущенное шипение.
И так день за днем с той кошмарной недели, которую провел в одиночестве. Тогда только соседка раз в день заходила насыпать сухого корма и налить воду. И не ласкал никто. К такому не привыкнешь. А к тоске постепенно приноровился. Научился относиться к раскрашенному папье-маше с долей свойственного всем усато-полосатым саркастичного юмора.
Печаль окутывала стены, оседала пылью на мебели, скрипела не выбитым половиком под ногами. Ночью, забираясь под одеяло, мурлыкал, уговаривая тоску отступить, оставить Её, камлал, как умел. Тщетно. Безысходность врастала в саму ткань бытия, делая его беспросветным.
Только маска не теряла своей нелепой, вызывающей праздничности. Садился напротив нее и подолгу вглядывался в затянутые черной сеткой глазницы. Казалось, если понять, что там, за мраком, появится объяснение и неизбывной грусти. Но ответа не находилось. Безразличная картонка отказывалась открывать свои тайны.
Это случилось в пятницу, через пару месяцев после появления в квартире маски и печали. Заканчиваясь, апрель дарил тепло и солнце, некоторые прохожие за окном уже сменили зимние куртки на легкие ветровки. Весна манила и требовала, красавицы на соседних крышах зазывно выгибали спинки, соперники надменно косились друг на друга и готовились к сражениям. Рвался к ним, твердо обещал себе прошмыгнуть в дверь, когда Она войдет в квартиру, обрести свободу хоть ненадолго. Свободу от тоски и безысходности. Но они, тоска и безысходность, напоминали, как опасно оставлять Её наедине с пародией на кота. И тогда давил в себе порывы и решал остаться. Природа и преданность боролись друг с другом, поочередно одерживая победу.
Двойственность желаний бесила, злость требовала выхода, а вожделенный объект приложения этих бурных чувств ехидно поблескивал серебром тонких узоров. И оставался неприкосновенен. Нельзя, нельзя было выместить на нем свою ненависть к Её печали, выпустить на волю жажду жизни! А так хотелось!
Вспрыгнул на полку, обошел кошачье притворство по кругу, стелясь вдоль корешков книг, чтобы не задеть ненароком. Ненавидел! Презирал жалкое подобие! Естество требовало мести. Естество прорвалось. Едва-едва, успел подавить его. Но легкое папье-маше не выдержало и этого, полетело на пол. Оскорбленный, отчаянный мяв прорезал комнату. Маска, спланировав зигзагом, зацепилась за ножку стола, дернулась и встала вертикально. Спрыгнул и застыл, впервые увидев неприглядную изнанку. Буро-серую, пористую.
Шерсть вздыбилась непроизвольно, хвост задергался. Мр-р-р-рмяу-ау! Прыгнул, тараня лбом убожество. Липкое, мерзкое вцепилось в морду, склеивая вибриссы, ломая, вытягивая кости. Орал, как даже в марте не снилось. Было больно. Невыносимо больно.
Потом все закончилось. Посмотрел на лапы. Увидел пальцы. Человеческие. Торс длинный. Как и задние ноги. Пол был слишком далеко...
Зеркало поблескивало, маня и дразня, но два шага дались мучительно. Отражение удивило. Костюм – откуда взялся? – был изыскан и поражал великолепием. Сразу понял, что он маскарадный. И с этим знанием навались воспоминания. Чужие. И в то же время, свои. Нет, не свои – маски! Точнее, уже лица – ненастоящего, но такого интригующего. Впрочем, заглянуть далеко в прошлое не получалось.
Первое и самое яркое впечатление: Её рука тянется к щеке, тонкий палец с нежностью обводит серебристый узор, щекочет картонное ухо. Желание ответить на ласку кружит голову, от бессилия хочется завыть или разрыдаться. Но нет ни слез, ни голоса, есть лишь понимание, что это прекрасное мгновение сейчас завершится, а затем, уже безвозвратно, наступит небытие. И вдруг звенит весенней капелью, серебряными колокольчиками, но кажется, гремит, как гром среди ясного неба, как победные фанфары:
- Я покупаю эту маску.
Снова тепло Её рук, кристально чистый смех восторга, едва уловимый аромат духов. Ощущение полета и бесконечного счастья. И вдруг – потерянный мяв. Она останавливается, делает шаг назад, вскрикивает. Магнитная застежка больно бьет по нарисованному носу, свежий воздух сменяется удушливостью сумки, запах духов становится густым, невыносимым. Голос больше не звенит, кажется приглушенным.