- Малыш, погоди, не плачь, сейчас помогу.
Она приседает, сумка летит на землю, клапан откидывается, и становится видно, что ее так взволновало. Матерый котяра тигрового окраса каким-то чудом умудрился защемить лапу в решетке водостока.
- Сейчас, сейчас, потерпи...
Кот шипит, дергается, воет дурным голосом. И приходит осознание: вот он, настоящий. Он, а не... Горько, как же горько! А Она продолжает бормотать что-то успокаивающее, совсем не обращая внимания на валяющуюся в пыли маску.
От боли и страха, зверь не понимает, что в Ней – спасение. Когти пропарывают запястье. Она вскрикивает, трясет рукой. Бисерные алые капельки разлетаются веером – на Её юбку, на мостовую, на серо-полосатую шерсть, на нарисованную морду-лицо.
От испуга ли, от того ли, что Ей каким-то чудом удалось расшатать прутья, кот обретает свободу и стрелой мчится прочь. Но вот незадача: лапа цепляется за резинку-крепление маски, и зверюга тянет ее за собой. Змеящийся над землей зябкий февральский ветерок подкидывает легкое папье-маше, и оно летит то наравне с котом, то даже опережая его. Словно живое.
А Она радостно смеется, совсем не придав значения потере.
У ближайшей подворотни серый закладывает крутой вираж, ныряет в полумрак арки. Маска бьется о стену, отскакивает, падает на морду, закрывая обзор, и...
Боль первого слияния пережил почти так же, как ту, что крутила несколько минут назад. Привалился к стене, тяжело дыша. Воспоминания меркли медленно, будто не желали отпускать. Но исчезли, совсем. На миг испытал облегчение, но почти сразу взыграло любопытство: а что потом? Мрак прошлого не желал рассеиваться. Лишь через несколько минут сообразил: оно вернется, если снова взглянуть в лицо-маску. Понимал, что нужно это сделать: и чтобы привыкнуть к новому облику, и чтобы узнать, что было дальше. Ведь тот серый сумел как-то расстаться с человеческим телом. Значит, есть выход, можно вернуть свое, кошачье. Но тут же что-то сжалось в груди – маска заранее страдала от такого исхода. И она уже не была ненавистным куском картона, жалкой пародией. Стала частью души, поделилась желаниями и надеждами. Какими? Пока не получалось понять. Но тоже было необходимо.
Постояв еще какое-то время и убедившись, что трясти перестало, пришел к выводу, что выяснить нужно все, а потом уже решать, что делать дальше. Еще пара минут понадобилась на то, чтобы собраться с силами и снова шагнуть к зеркалу.
Человеческое тело вызывает восторг и неприятие одновременно. Оно странное, нелепое в чем-то. Но оно человеческое, а значит... Значит, теперь можно приблизиться к ней, заговорить, прикоснуться. Победный вопль вырывается из груди и отражается от сводов арки воем мартовского кота.
- Гатто! Гатто! – кричит оказавшаяся неподалеку малышка и звонко хохочет.
Рука непроизвольно зажимает сомкнутые бумажные губы. Растерянность сменяется горьким разочарованием: к телу не прилагается дар человеческой речи. Впрочем... нарисованное лицо позволяет не произносить ни звука. Маски всегда молчат, что бы ни делали. В этом есть что-то правильное. К чему разговоры? Нужно действовать!
Звуки, запахи, яркие краски карнавала дрожат навязчивым маревом, мелькают перед глазами, бесят совей ненужностью. Длинные человеческие ноги позволяют отмерять одним шагом невозможное прежде расстояние, локти – расталкивать толпу. Час за часом проходит в бесплодных поисках, и начинает подкрадываться страх, что больше Её никогда не встретить.
Но очередной поворот выводит на тихую набережную канала. Облокотившись на перила, Она грустно смотрит вслед удаляющейся гондоле, на корме которой обнимается красивая молодая пара. Нимб одиночества колышется над Её головой туманной дымкой, и это кажется возмутительным. Вложенные мастером в свое творение вековые традиции побуждают к действию: рука легонько касается локтя прекрасной и единственной, тело само изгибается в куртуазном поклоне. В Её глазах изумление и признательность.
А дальше – феерия.
Гондола медленно скользит по каналу, и нежная мелодия гитары сливается с шелестом воды. По Её лицу блуждает растерянная улыбка, взгляд из-под ресниц все время задерживается на маске.