Дед, покинувший любимое кресло, сидел за роялем, прямой как стрела, руки его летали по клавишам с давно утраченной легкостью. Незнакомец стоял за спиной старика, положив ладони тому на плечи. Глаза его, эти невероятные переливчатые глаза, были сейчас закрыты, голова запрокинута. Выпущенные из-под брошенной на стул шляпы длинные волосы струились по спине, а четко вычерченный на фоне окна, казавшийся нечеловеческим, расплющенный шарфом профиль дышал покоем. Случайный блик света с улицы скользнул по лицу деда, и Марина увидела серебристые дорожки слез. И все тот же луч высветил такую же блестящую стрелку, заструившуюся из-под ресниц непрошеного гостя. Между этими двумя творилось какое-то таинство, связавшая их музыка, казалось, разрасталась, набухала весенним потоком талых вод, сметая на своем пути все лишнее, в том числе и ее, Марину. Захотелось выскочить отсюда – из этой комнаты, из дома, может быть, даже из этого мира – или хотя бы закрыть глаза. Но она продолжала смотреть и слушать.
А потом все кончилось. Дед уронил руки, затихла музыка, а незнакомец схватил свою нелепую шляпу, одним движением подняв волосы, нахлобучил ее на голову. Старик улыбался счастливо и как будто облегченно, а лица гостя теперь было и вовсе не разглядеть в темной комнате. Мгновенно преодолев разделявшее их расстояние, он лишь на секунду задержался возле девушки и прошептал:
- Время наряжать елку.
И вот уже она слышала его торопливые шаги вниз по лестнице и только сейчас вспомнила, что так и не закрыла входную дверь. Но возвращаться в прихожую, оставить старика одного показалось кощунством.
- Время наряжать елку, деда, - сказала Марина и улыбнулась – счастливо, искренне. – Я купила новые игрушки. Ты должен обязательно узнать, какие они красивые.
Дед закрыл крышку рояля, тяжело опершись на нее, поднялся с табурета, повернулся на ее голос и строго погрозил пальцем.
- Сначала тебе нужно поесть! Вон как припозднилась! Небось целый день голодная.
- А сам-то! – фыркнула Марина и засмеялась...
Проснулась она от того, что затекла шея. Провозившись до трех часов ночи на кухне, налила себе чаю, да так и заснула за столом. Горел свет, за окном уже пробивался поздний серый рассвет, но помещение все равно казалось наполненным зыбкими тенями. Марина подумала, что нужно перебраться в постель, выспаться нормально. Какое все же счастье, что тридцать первое выпало на субботу! Но чтобы встать, требовалось окончательно скинуть с себя наваждение муторного, неспокойного сна, а оно никак не отпускало. Воспользовавшись испытанным способом безнадежно проснуться, Марина принялась вспоминать, что же ей пригрезилось. Но вместо того, чтобы ускользнуть, видения вдруг стали четче. Тени вокруг сгустились еще сильнее, и обрели очертания вполне реальные, узнаваемые. Игрушки. Повсюду были игрушки – давно разбитые и забытые, как и не исполнившиеся желания, которые они олицетворяли. Или исполнившиеся? Марина вдруг отчетливо вспомнила, что в тот год, когда разбился красный с золотом колокольчик, она загадала желание поехать на море. Ей было десять, и в отличие от своих ровесников она ни разу моря не видела. И, вот странность: в тот год заезжий меценат купил у деда пару картин, и они смогли позволить себе роскошные каникулы. А зеленый шар с серебристой, словно заиндевевшей еловой веточкой? Четырнадцать лет, первый понравившийся мальчик. Ведь исполнилось, исполнилось... Смешная пестрая уточка, сохранившаяся, кажется, еще из довоенных запасов прабабушки. Семнадцать лет. Марина так хотела поступить в первый же год после школы, чтобы дед мог ею гордиться. Поступила. Их было много, так много. Желаний – больше, чем лет. А последним был снова шар. Со снежинками. Голубой. Холодный. Она мечтала, чтобы Сергей поскорее нашел работу и они смогли пожениться. Неужели тогда? Ведь все остальные разбитые игрушки уже не сверкали тайной, не заставляли трепетать сердце.
И тут Марину прошиб озноб, и остатки сна вместе с видениями как ветром сдуло. Вчера, наряжая елку, они с дедом не разбили ни одной игрушки.
Вскочив, она бросилась в комнату, при свете мигающей гирлянды сорвала первое попавшееся украшение – веселого клоуна из только накануне купленного набора – и с яростью швырнула на пол. В кресле, проснувшись от звона, зашевелился дед. И когда перебрался? Она же его уложила с вечера!