- Сейчас-сейчас! – засуетился седой. – Вы садитесь! Как же, предупреждали ж! И номер ваш готов, с утра дожидается. Чего там! Давайте провожу. А оформиться и потом можете. Да хоть завтра. Куда ж вы теперь отсюда денетесь?
Голос верзилы, по-бабьи тараторившего бессмыслицу, почему-то отталкивался от стен эхом, заполнял собой все пространство высокого холла старинного особняка, словно не могли погасить его тяжелые пыльные портьеры на стрельчатых окнах, пушистая ковровая дорожка на лестнице, пузатые велюровые диванчики и кресла.
- Номер? – с сомнением переспросил Глеб.
Сергей, уговоривший его приехать сюда, чтобы собраться с мыслями, надумать, как жить дальше, упоминал об уютных уединенных коттеджах, и уединение было именно тем, в чем Глеб больше всего нуждался. В последние три месяца одиночество обросло для него когтями и клыками предательств, разочарований, безысходности. Но то было одиночество в мелькании лиц, превратившихся вдруг в маски монстров. А хотелось не видеть никого вообще, не ощущать на себе унизительного сочувствия товарищей по команде, скрытого торжества завистников, презрения тех, для кого он стал неудачником. Хотелось остаться наедине с собой и, заглянув в собственную душу, определиться наконец, чем она еще жива...
- А что? – портье, уже вплотную подобравшийся к чемодану, вдруг застыл и настороженно покосился на гостя. – Не в домик же вас селить. Ночами еще заморозки бывают, а там центральное отопление уже отключено. Одним камином не натопишься.
- А... куда?.. – растерянно протянул Глеб.
Вопрос, похоже, поставил детину в тупик. Он недвусмысленно перевел взгляд с трости нового постояльца на изогнутую парадную лестницу на второй этаж, почесал затылок, поморщился, но вдруг хмыкнул и решительно схватился за чемодан.
- Значит, точно судьба, - пробормотал невразумительно и тихо, но Глеб услышал. Хотел было спросить, о чем это седой толкует, но слово «судьба» неожиданно догнало, ударило, накрыло волной уже ставшей почти привычной безысходности, и тут же на смену ей пришло предчувствие перемен. Хороших или плохих, Глеб не знал, но мрачный холл вдруг полыхнул в глаза прежним своим величием, словно подбадривая, уверяя, что все еще будет, раз было хотя бы однажды, что всегда есть шанс.
Трость снова стукнула по полу, заставив завибрировать тугой воздух и рассеяв наваждение – Глеб сам не заметил, как сделал шаг.
- Туда-туда! – подбодрил портье. – Ты не смотри, что коридор темный. Там комната – всем комнатам комната, еще спасибо скажешь.
«Ты» резануло, заставило подобраться. Глеб гордо вскинул голову, собираясь отбрить нахала, но виноватая и такая сочувствующая, и в то же время, чуть ехидная улыбка седого заставила проглотить резкие слова. Она словно сливалась с любопытным взглядом пыльного зала, принадлежала не верзиле, а самому особняку. Молодой человек поежился под взглядом гиганта, казалось, приглашавшего сделать выбор. Это был вызов, и Глеб вдруг понял, что еще способен принять его. Остался, остался в нем спортивный азарт, хоть травмированное тело твердило, что никогда уже не быть куражу и радости победы. Трость резко взлетела и снова бумкнула о ламинат, приняв на себя тяжесть шага. Сомнения испарились...
Глеб осмотрелся и передернулся. Все в этой комнате было, вроде бы, нормальным, в меру привычным, в меру подернутым патиной канувших в Лету стандартов. Обычный такой гостиничный номер, выглядевший лет тридцать назад очень даже презентабельно. Да и сейчас, если напрячься и вспомнить фотографии свадебного путешествия родителей, можно было разглядеть за посеревшей, но не пришедшей в негодность обстановкой некую претензию на совковый шик – из тех, что добывались по партийный связям, обрастали завистью соседей и сослуживцев, входили в анналы семейной истории. Почему-то захотелось рассмеяться. Не просто так, а в лицо упомянутой судьбе, преподнесшей этот заплесневевший подарок. Но седой суетился, заталкивал чемодан в покосившийся стенной шкаф, зачем-то оглаживал покрывало на давно не востребованной кровати – и клубы пыли стыдливо вспархивали над корявой подушкой и тут же оседали, словно боялись явить себя, убогих, миру.