- Ты это... – портье смущенно уставился в пол, и Глеб только теперь почему-то заметил его пушистые, явно ручной работы тапочки из натурального меха. Это тоже было смешно. – Спать ляжешь, что ли? Или компанию составить?
- Компанию, - решительно ответил Глеб. Ему до скрипа зубовного не хотелось оставаться наедине с сомнительным уютом полувековой давности.
- Эт хорошо! – сразу развеселился верзила. – Эт по-нашему. Мне ведь тоже... того... поговорить-то тут не с кем. А ты как бы... ну... человек интеллигентный, знаменитость все же...
- Бывшая, - поправил молодой человек и поморщился.
- Да ну, че там! – отмахнулся портье. – Поведешь себя правильно, так еще и будущая, ага.
Глеб ничего не понял, но промолчал, мысленно махнув рукой на странные предположения верзилы. Молча распахнул скрипучую створку стенного шкафа, выволок с таким трудом упакованный чемодан, порылся в нем и достал бутылку дорогого французского коньяка.
- Сойдет? – поинтересовался, с сомнением оглядывая этикетку.
Седой уважения к марочной продукции не проявил, сморщился комично – то ли по-детски, то ли по-стариковски, покачал головой.
- Не наш продукт, - вздохнул обреченно. – Ладно, че там. Есть у меня заначка на такой случай, - он заговорщицки подмигнул Глебу. – Тебе понравится.
Новый постоялец спорить не стал, лишь на мгновение вопросительно воззрился на портье, а тот, словно все для себя уже решил, развернулся и пошлепал плоскими подошвами смешных чустиков обратно к холлу. Глеб последовал за ним, и возникло странное чувство, что в этой совково-стандартной комнате он оставляет последний островок разума. Молодой человек даже недоуменно обернулся к раскрытой настежь двери, словно спрашивая: а стоит ли? Пить, положа руку на сердце, не хотелось. Трусливо хотелось компании, пусть даже этого чудика, хотелось спрятаться за ставшим привычным в последнее время состоянием обороны. Словно один вечер возлияний мог надолго оттянуть момент истины, когда придется взглянуть в зеркало и увидеть себя нынешнего без прикрас. На мгновение стало стыдно за то, что снова пытается спрятать голову в песок, и Глеб чуть было не окликнул седого, чуть было не остался в номере, чтобы собраться с силами и посмотреть в лицо собственным страхам. Но нет, сейчас, когда слово «судьба» уже прозвучало и теперь игриво напоминало о себе каждым бликом и шорохом старого дома, ломиться рогами вперед было не то чтобы боязно, а казалось неделикатным и нахальным, неприличным даже. Глеб сам не заметил, что печально вздохнул, но портье услышал. Обернулся, нахмурился, сделал пару плавных шагов назад и возвысился прямо над молодым человеком.
- Ни-ни! – строго погрозил он пальцем перед носом у Глеба, и тот едва не сжался, таким менторским и начальственным показался этот жест. – И думать не смей! – категорично велел седой. – Не зови печаль, гони! А то ведь мало ли... – он вдруг испуганно оглянулся по сторонам, приложил палец к губам и прошептал: - Не все сны стоит будить во сне...
Глеб вздрогнул, но верзила уже снова маячил впереди, словно и не возвращался, не произносил этих странных слов. Ничего не оставалось, как последовать за ним в холл, а потом и за стойку.
Дверца была низкая, да к тому же обклеенная обоями в тон к стене, так что разглядеть ее смог бы далеко не каждый визитер. Седой повернул в неприметной скважине ключик и пригнулся под притолокой. Почему-то представилось, что именно так входил в свою коморку долговязый папа Карло. И сразу вспыхнуло детское любопытство, захотелось встать на цыпочки, заглянуть за массивную спину хозяина, первым разглядеть нарисованный на старом холсте очаг. Но гигант хлопнул по выключателю, и свет залил большую современную студию – сияющую чистотой, изысканно-просторную, обставленную не без вкуса, но явно лишенную женской руки. Глеб недоуменно огляделся. Комната никак не вязалась со старинным особняком и портье в меховых тапочках.