Море почувствовало смятение своей новой любви и улыбнулось. Прекрасная русалка поднялась из глубин. От нее пахло сдобой и солью. И тогда исчезло последнее сомнение.
- Море, - сказал мальчик, запрокидывая голову к солнцу, - я нашел море.
Море было в его глазах, когда он посмотрел вдаль – в веселых глазах человека, который никогда не сдается, в глазах малыша, постигшего, что зорко одно лишь сердце, в непоколебимо ясных и приветливых глазах просветленного Гаутамы. Тело мальчика покрывалось броней из соли и ракушек, а душа открылась навстречу колыбели жизни...
Утомленное страстью лета человечество приникало к воде помутненным взглядом, но не видело стаю уплывающих к горизонту морских змей. Вода презрительно плеснула о берег, рассыпав веер засиявших на солнце брызг.
ВСПОМНИ ИМЯ ЕЕ
ВСПОМНИ ИМЯ ЕЕ
Но кто же, как не мы любимых превращает
В таких, каких любить уже не в силах мы?
Евгений Евтушенко. «Старый дом»
Тишь ночная[1] укрывает мир, словно капли дождя в волосах бесстыдницы, поблескивают звезды, теплый ветер шепчет запретные слова, играет сбитыми кошмаром простынями, тонкими пальцами пробегает по обнаженному телу. Тьма ночная...
Что ж ты не успокоишься, о чем грезишь? Ах, не прячь свои мечты от той, что видит во тьме, знает тьму и познала ее... И не вздрагивай так, словно не чаешь, что кто-то может оказаться с тобой на узкой кровати. Как раз об этом чаянья твоего нервного сна...[2]
И не надо так дрожать, еще не время для дрожи, оставь ее на потом. Не эту, трусливую, а другую, ты знаешь... Не разочаровывай ночную гостью...
Лучше протяни руки к ней, прикоснись к манящему теплу, забудься в нем... Разве не этого ты желаешь, разве не этих желаний бежишь? Но это лишь сон, не правда ли? Кому есть дело до грез? Стань свободен в объятиях Морфея. Отпусти душу, охлади сердце, дай волю плоти – это так просто. И что за дело телу твоему, кто повергнет его в пламя страсти – неверная змея[3], шерстью покрытая крылатая зверица[4] или солнцеликая возлюбленная самого Громовержца, проклятая обманутой женой[5]. Ну что ты опять вздрагиваешь? Посмотри на нее! Сама богиня страсти пришла, чтобы принести тебе наслаждение, а не пить кровь, дурачок. О да, за все нужно платить, и она еще потребует плату. Но не теперь, потом... Духи ночи[6] в звездной тиши ищут забав, так забавляйся! Утони в глазах, полных вожделения, отпусти похоть на волю, потеряй себя за гранью сна. Стань свободен! И тогда, может быть, ты сможешь себя обрести... Если вспомнишь...
...Зверь рвется наружу из души твоей спящей, зверь, алчущий удовлетворения, зверь невидящий, не думающий, не желающий воспринимать что-либо, кроме собственной жажды. И что тебе в том, кто перед тобой или что - детоубийца, демоница, чужая жена. Глаза твои, искавшие совершенства форм, зажмурены, руки твои, трепетавшие в предвкушении, мнут и терзают, не помня о восхищении, плоть твоя всей мощью своей обрушивается на хрупкий цветок, и победный крик твой заглушает крик боли...
...В тишине ты сам не знаешь, каким чувством различаешь в прерывистом дыхании тихие всхлипывания. Что ей нужно? Чего она ждет? И ждет ли... Почему-то тебе кажется, что да... Вопрос лишь в том, знаешь ли ты, чего именно, захочешь ли вспомнить...
- Адам! Нет! Мне больно!
- Ты моя женщина! Терпи!..
- Адам! Не надо! Опять! Я не выдержу!
- Куда ты денешься!..
- Адам...
- Что?
- Я... я хочу понять... что... что ты находишь в этом... Покажи мне, Адам... пожалуйста!
- Отстань, я сплю!
- Но я же тоже человек!
- Ты – женщина!..[7]
Ты вспомнил... Сейчас, когда первая волна похоти, оглушив, откатилась, когда распрямилась пружина вожделения и прозвенела на самой высокой ноте, когда дрожь ее успокоилась, сменившись покоем, ты боишься посмотреть на ту, с кем только что разделил страсть. Да и разделил ли?..
...Века терзаний твоих, века потерь... Тысячелетия сравнений и раздумий... Ты возненавидел ее за то, что сбежала. А ведь она всего лишь искала себя, хотела познать полноту гармонии. Пряталась от тебя, нашла тихое пристанище, где чистые сердцами люди приняли ее как богиню. Ты все знал и следил с любопытством за ее одинокими метаниями. Она лелеяла свой народ. Оплакивая себя, орошала слезами поля его, скотные дворы и материнские чрева, даря жизнь и плодородие. Но стоило лишь вспомнить о тебе, забывшись в наивных мечтаниях, раскрыть уста для поцелуя, и смерть расстилала черное покрывало вокруг[8]. Разве можно такое вынести? Она бежала и оттуда... Ты тихо посмеивался над ее чувством собственной ущербности, попытками что-то понять в себе, в своей сущности...