- Свяжите ей волосы и повесьте перед Храмом Бога!
- Благодарю тебя, Соломон. Ты понял...
И корчился ревностью, когда пламенная рыжая грива жгла руки твоим слугам.[13] Сделал – и забыл ненавистное имя...
...Да и зачем тебе его помнить? В нем нет страсти, только зло, а сон дал свободу. Это ведь только сон... И ты сам знаешь, что напрасно притворяешься расслабленным и равнодушным. Разве эта женщина такое позволит? Разве ты сможешь устоять перед искушением? Уже не можешь. Сейчас, когда она наклоняется к твоему лицу и глаза ее сияют, как звезды на безлунном небе. Когда бесстыжие огненные пряди щекочут шею. Когда раздвоенный змеиный язык скользит следом за ними и ниже, по груди, выписывая немыслимые узоры, находя самые потаенные точки, заставляя стонать и вздрагивать. Когда вся она льнет к тебе бархатом своего горячего тела. И требует. Кто ты такой, чтобы отказать? А действительно, кто ты?..
...Был ли ты Сисинием и гнал ее вместе с братом то рыболовом, то соколом, из царской бороды рвал волос?[14] И потом, в Севастии, тонул в ледяной воде вместе с другими мучениками[15], во славу ли Сына Божия или из покаяния за муку в глазах ее, когда совершил чудо и вырвал признание в дюжине ложных имен? Ты умирал, и двенадцать трясяниц[16] хохотали над твоей наивностью, а ее среди них не было. Какая-то другая Гелло[17], лишенная страсти стала причиной твоей гибели.
- Гелло...
- Прости, Сисиний. Я обманула тебя. Забудь это имя...
Ты так и сделал, чтобы не спутать ее потом с одной из злобных дочерей Ирода.
Ты искал ее, сам не зная зачем. Носился от Урала до Балкан в поисках бестии, пьющей кровь по ночам, неясытью[18] заманивающей одиноких путников, соблазняющей мужчин – других, не тебя! Имя ее произносили с ужасом, осеняя себя крестным знамением, но тебе было все равно.
- Стрига! – звал ты ее. - Стрига![19]
Но лишь насмешливое уханье в ночи было тебе ответом, а ты, теряя разум и гордость, заглядывал в чужие окна, смотрел, негодуя и страдая, как совращает она мужчин, чтобы породить армию монстров[20].
Не ты ли, Илия[21], преградил ей путь, когда шла собирать кровавую жатву, пообещал превратить в камень, провоцируя назвать все неизвестные тебе имена[22]? Трясся от счастья и торжествовал, запоминая: Аилло, Моррха, Биза, Кема, Талто, Патрота...[23]
- Не ошибись, Илия, не пропусти ни одного. А то ведь я смогу найти лазейку, чтобы вернуться.
- Я изгоню тебя, демоница!
- Ой ли... И откуда, Илия?..
Что двигало тобой? Признайся хоть самому себе! Только ли забота о душах невинных младенцев? Или кровь бросилась в голову, когда увидел за ее плечом надменную улыбку Самаэля[24]?
Или Самаэль – это тоже ты?..
...Неясные образы застят взгляд – память или фантазия? Было или не было? Тебе ли хватило сердца подобрать на перекрестке мироздания изломанное уродливое существо, заросшее шерстью, с ободранными крыльями, не помнящее себя? Праведник в тебе соглашается с таким великодушием. А не ты ли разглядел под убогой внешностью нераспустившийся цветок страсти, не ты ли поклялся возродить его к жизни, научить всему, сотворить из искалеченного чудовища вожделенного демона похоти? Ужас охватывает тебя, ибо не тебе прозревать замыслы такого масштаба, не тебе их воплощать. Но руки – твои или не твои? – скользят по гладкой коже, и рыжеволосая соблазнительница в твоих объятиях отзывается на каждое прикосновение. Тихие стоны дурманят и кружат голову, прибавляя сил, вливая в тебя могущество демиурга. И ощутив себя творцом, ты вдруг понимаешь, что слышишь пульс мира – биение жизни в единстве ее начал. Шелуха властности и собственничества, ханжества и раболепия облетает серебристой пылью и теряется среди звезд. Разделенные непониманием половины целого сливаются воедино.
Торжествующий крик ночной гостьи на мгновение приводит тебя в чувство, а потом, ангел смерти, ты распахиваешь крылья, и на последнем витке этой умопомрачительной агонии вы умираете вместе...
- Это и есть любовь, Самаэль?
- Глупенькая! Демоны не умеют любить.