- Благодарю, вас сеньор Паскуале, - негромко произношу ему в спину, покончив с перевязкой. – Наверное, теперь мне лучше уйти.
- Может, вас проводить? - неуверенно интересуется он.
- Нет-нет, не стоит! – делаю вид, что пытаюсь встать. Даже поднимаюсь с табурета. И снова на него падаю, закусив губу. – Простите! – немного слез в голосе не помешает, думаю. – Я сейчас, сеньор Паскуале. Подвигаю немного лодыжкой, чтобы разработать, и сразу уйду, не стану вам мешать. Впрочем, не обращайте на меня внимания, занимайтесь своим делом. Я ведь, наверное, вас отвлекаю.
- Сеньорита Лючия... – вижу, как он разрывается между вежливостью и желанием немедленно взяться за работу. – Мне... мне действительно следует кое-что сделать... - и снова краснеет. Очаровательно! – Простите... я...
- Право, сеньор Паскуале, мне так неловко! – перебиваю, скромно потупившись. – Я отняла у вас столько времени. А вы занятой человек... Прошу вас, делайте, что должны. Я буду даже рада увидеть вас за работой. Здесь все так интересно...
О да! Так я и думала. Какой солнечной улыбкой освещается его лицо – от глаз до милых ямочек на щеках! Ну же! Поведай мне, о чем ты мечтаешь, мальчик-азарт.
- Вам... вам действительно хочется знать?!
Да! Да-да-да! Но я лишь киваю. Этого достаточно. В моем взгляде и так хватает искренней заинтересованности, чтобы он начал говорить. О Сол, и ты не способен так сиять! Слушать это солнышко – наслаждение. Рассказывает взахлеб, слова обгоняют друг друга, сбиваясь – смущается и начинает объяснять заново. Поглядывает искоса – понимаю ли. Приходится вставлять реплики, поощрять. А он счастлив. Похоже, поговорить о любимом деле не с кем больше. Не с учителем же. Тот небось и сам вещать да поучать горазд, ему другой болтун в мастерской не нужен. Но рассказывая, юный ученик мастера не забывает выкладывать на верстак инструменты. Назначения половины из них я не понимаю. Задаю наводящие вопросы и, наконец, добираюсь до главного: в отсутствие маэстро, ему впервые позволено сделать инструмент самостоятельно – от начала до конца. Как же мы вовремя встретились, драгоценный мой!
- И над чем именно вы сейчас работаете, сеньор Паскуале?
Косится на меня недоверчиво, а тонкие нервные пальцы поглаживают деревянные заготовки с такой нежностью, что в груди у меня что-то сжимается, чтобы распуститься горячим цветком давно забытого чувства. Трепещу. Страсть творения – ослепительная, всепоглощающая – рвется наружу. Безумие! Еще не время! Что ты делаешь со мной, мальчик-весна?
- Альт, - произносит наконец, и я слышу в его голосе разочарование.
Альт? Альт... Его звуку всегда не хватает объема. Странный инструмент. Вроде не из тех, что ведут основные партии, но есть в его звучании что-то завораживающее. Я бы даже сказала, мудро-глубокое и зрело-чувственное. Может, кто-нибудь и додумается рано или поздно написать музыку именно для этого инструмента. Интересно было бы послушать. Но не здесь и не сейчас. Альт не для мальчика-стремления. Паскуале слишком юн и порывист, чтобы по достоинству оценить возможности плоского, казалось бы, звучания. Он горит, он ищет свершений – мгновенных и прекрасных. Но вот беда: ослушаться мастера и попробовать сделать скрипку – не рискнет. Как же мне увлечь его по пути прозрений и открытий? Как сделать так, чтобы его альт стал единственным в своем роде?
- Мне больше нравятся виолы, - говорю вдруг.
Да, мысль, похоже, не из лучших. Юноша едва заметно морщится. Может, мастер Маджини не делает виол и никогда не учил этому Паскуале? Притворяется, что не услышал моих слов. Начинает рассказывать о деках. Я слушаю и смотрю на его руки. Крошечные стамески не режут, а ласкают дерево, снимая тончайшие щепы. Мне вспоминается Джангаспаро, его уверенные, сильные движения. Мрамор ластился к резцу, словно жаждал избавиться от всего лишнего, принять завершенную форму. Я слышала крик его восторга, кричала вместе с ним в пароксизме освобождения, почти теряя сознание от страсти свершения. Здесь все иначе. Ель недоверчива, капризна, но в то же время кокетлива. Отдавая каждый кусочек себя, она словно прислушивается к еще не взятому аккорду, о котором знают только она и мастер. И если Паскуале сфальшивит, белая древесина не простит ему этого. Их мысли, чувства, чаянья должны прозвучать в унисон, и тогда из дерева и мастерства резчика родится музыка. Но не сразу, совсем не сразу. Ель – только первый шаг, первый намек на чувства, которые могут случиться, между этими двумя. Она – легкий флирт с обещанием чего-то большего, но важный сам по себе. Потому что здесь и сейчас из первого притяжения и узнавания рождается общий путь свершения. И я становлюсь елью, не зову и не отталкиваю, предоставляю мальчику-исследователю двигаться вслепую, интуитивно понимая мои желания. Но не подтверждая догадки. О Ювента, сколь щедра ты к нему! Эта робость, смешанная с настойчивостью любопытства, дарит мне головокружительные секунды, минуты, часы упоения своей властью над его помыслами. Время течет меж тонкой еловой стружкой...