- Нет, Пако, нет! – срывается с губ, прежде чем успеваю задуматься.
- Что? Как... как ты меня назвала? – на губах его медленно расцветает счастливая улыбка.
Прижимаю ко рту костяшки пальцев. Как я могла позволить вырваться наружу этой нежности? Почему так легко отдала тебе единственную ласку, которую могу позволить? Обнадежила. Обманула. Я ничего не могу подарить тебе за ту страсть, что ты порождаешь во мне, как бы ни хотела. Или могу? Просто потому что хочу. Самую малость. Обещание.
Собираюсь с силами и снова веду партию ветреной кокетки.
- Мой поцелуй дорогого стоит, - обхожу верстак, чтобы оказаться по другую его сторону от Паскуале.
- Назови цену, - щурится, склонив голову на бок. В уголках глаз улыбка – грустная и понимающая. – Я сделаю, что прикажешь.
- Даже невозможное?
- Даже невозможное.
- Заставь струны своей виолы петь без прикосновений пальцев и смычка!
Жестокая шутка. И мальчик-надежда отшатывается, как от удара. Смотрит на меня с укором выброшенного на улицу щенка.
Прости меня!
- Хорошо, - произносит вдруг медленно и с нажимом. – Я сделаю, что ты просишь. Но тогда мне будет мало одного поцелуя. Тогда ты станешь моей, Лючия.
О Фидес! Почему я киваю, соглашаясь?!
Как холодно! Майское солнце нещадно опаляет жаром Брешию, ползет истомой по полусонным полуденным улицам. Мерзну. От одиночества. От обиды. От тоски. Пако, мой Пако! Что ты делаешь со мной, мальчик-упорство, лед мой раскаленный? Даже не могу подойти к окнам мастерской, чтобы хоть одним глазком взглянуть на акт творения. Стоило мне однажды появиться во дворе, ты вышел – решительный и серьезный – и предложил немедленно проводить меня обратно к центру города.
- Я еще не готов встретиться с тобой, Лючия, - сказал, пряча муку за вежливостью. – Я еще не закончил, что обещал, - и с ноткой угрозы: - Но я закончу!
И тогда? Что тогда? Как объяснить смертному, что страсть нимфы не к нему? Нежность, порыв, восторг, экстаз – все это знакомо и испытано, но каждый раз ново, каждый раз затягивает в водоворот чувств, которые кажутся единственными. Потому что создается что-то, чего еще никогда не было. Создается красота. Не божественная – рукотворная. А значит, человек становится богоравным. И сделать его таким можем только мы, камены. И только это дорого нам в людях. А людям в нас не дорого ничего – они просто не видят. Это отголоски наших чувств, нашей жажды прекрасного заставляют их творить. Когда-то, нимфу, полюбившую смертного, боги проклинали, лишая тела, дара, надежды. Это им, богам было все можно, но не нам. Теперь их нет, даже некому проклясть. Не Единому же! Что ему до меня? И тела у меня нет. И надежды. Остался только дар, бережно хранимый источником. И все же, все же... Паскуале не такой, как все. Он видит меня. Он! Меня! Видит! Особенный мой, мальчик-любовь, отравленный мой кинжал, на что должно подвигнуть тебя присутствие камены рядом, чтобы посмел забрать остатки квази-жизни? И почему я заранее согласна все отдать за то, что сейчас ты прячешь от меня в стенах мастерской?
Нет, не могу больше замерзать в ожидании, сгорать в неведении! Проскальзываю в контору состоятельного купца, склоняюсь к сонному, разомлевшему от жары немолодому счетоводу, провожу по его глазам невидимыми пальцами, неслышно шепчу в уши. Сомн, не вздумай увлечь этого сеньора в свои сети! Он не нужен мне совсем отключившимся.
Рука мужчины привычно хватается за перо, макает его в чернильницу. Успеваю положить чистый лист на стол. Каллиграфически выписанные строчки струятся одна за другой. Сыплется песок на непросохшие чернила. Шелковая лента охватывает свиток. Моя случайная жертва выходит на солнечную улицу, останавливает босоного мальчишку. Вот и все. Ты получишь мое послание, глупый Паскуале. И ты будешь ждать меня сегодня вечером. Ведь завтра – ах! – матушка собирается увезти меня обратно в Верону. Сладкая ложь.
Теперь только бы дожить до заката.
Постой, Диес, не убегай, не оставляй меня во власти Нокс! Мы – дневные создания и боимся ночи. Успеть, успеть! Все из-за источника – впервые он не баюкал, а удерживал, словно не хотел отпускать, боялся чего-то. Душный закат. Призрачные всполохи.
Тусклый свет масляных ламп в окнах непривычен. Отчего я дрожу? Чего ожидаю?
Мальчик-решимость, богоподобный мой, творец! Ждет! Почему я не могу вбежать в мастерскую, как прежде? Кураж, вернись! Насмешка, вспомни обо мне! Нет их – ночь переваривает, утробно мурлыча. Только робость и невесть откуда взявшаяся стыдливость, и – предвкушение. Всепоглощающее. Пугающее. Каждый шаг дается с трудом. Дверь кажется невероятно тяжелой.