- Я пришла... Пако!
Не смотрит. И словно не слышит. Поворачивается спиной. Потом – обратно. В руках – виола. Еще не лакированная, покрытая только бесцветным грунтом. Но отчего-то кажется, что она не останется равнодушно-желтой, как скрипки его учителя. Она будет полыхать, гореть в огне. Она станет пожарищем. Мальчик-музыка пристраивает свое творение под подбородок. Глаза закрыты, ноздри раздуваются трепетно и зло. Плавно взмывает рука со смычком. Ладов на этом инструменте нет – как у скрипки, чуткие пальцы вслепую нащупывают мелодию. И...
О Юпитер! Мое весеннее чудо проводит смычком по семи струнам, а отзываются четырнадцать! Он сделал это! Он заставил их петь без прикосновений! Низкий глубокий аккорд с сакральным объемом не-звучания проникает под кожу. Чувствую, что теряю себя, растворяюсь в пении виолы. Голос источника, всегда живущий во мне, тает, исчезает, не в силах сопротивляться тому, во что вложены не только мой дар и любовь творца, но и... моя любовь к этому мальчику-небыли. Закрываю глаза, отдаюсь музыке. Мотив торопится растеряно и удивленно, словно пытается рассказать обо всем, что произошло с момента нашей первой встречи, но вдруг замедляется, наполняется печалью. Как же ты страдал из-за меня, свет мой чистый! Как же плакала твоя душа в страхе перед недостижимым, пока я мерзла под солнцем... Красота пьесы завораживает, даже не сразу замечаю, что Паскуале перестал играть.
Рука со смычком падает, мальчик-ожидание теперь смотрит на меня. Медленно отводит от плеча инструмент, подносит к лицу. Скользит губами по грифу от корпуса к колкам. Невольно подаюсь вперед, словно эти поцелуи предназначены мне. И вижу завиток. Точнее, не вижу. Вместо него – изящная женская головка. Моя? Моя?!
- Пако!
Застывает, не добравшись до искусно вырезанного лика, словно ждет разрешения на новый поцелуй. За ним – не будет возврата. Смотрим в глаза друг другу. А я уже не в силах делить мое сокровище с творением, созданным нашим общим порывом. Делаю два шага. Всего два шага – к нему. Это мой поцелуй!
Мальчик-желание бережно опускает на верстак почти готовый инструмент, распахивает теперь свободные руки для объятия. И я горю. Горю огнем чуда, созданного нами вместе, вибрацией неприкосновенных струн, свершением невозможного. А еще – его нежностью и жаждой. Вечный огонь Весты, коснувшийся меня лишь теперь. Раскрываюсь ему навстречу. Забываю себя. Забываю источник. Забываю дар. Нет их. Стук сердец, шум в голове, дрожь во всем теле, прерывистое дыхание – это есть. Есть мальчик-страсть, есть свобода обретения, дарованная мертвыми богами. Свобода растворяться в любви, звучать волшебной виолой под руками творца, свобода петь всем своим существом о весне и радости.
Крещендо чувств достигает апофеоза. Гимн экстазу мы исполняем в унисон.
Я продолжаю звенеть эхом металлических струн, которых не касалась ни рука музыканта, ни смычок. Как же больно видеть твои растерянность и страх, мальчик-жизнь, счастье мое скоротечное. А потом – осознание. Смотрю глазами-эфами на одинокую слезу, сползающую по твоей щеке. Нежусь от прикосновения пальцев к корпусу. Мне остается только вспоминать, как они ласкали плоть той, которой нет, которой никогда не было. Мы – камены. Мы привязаны к источнику. Мальчик-щедрость, ты подарил мне новый источник. Источник музыки и нескончаемой красоты. Пусть мы больше никогда не встретимся, я счастлива, что навечно останусь теперь в нашей виоле. Знай, она всегда будет петь о любви.
ДУША НАСЕЛЕНИЯ
ДУША НАСЕЛЕНИЯ
Люблю запах цитрусов. Апельсинов – особенно. Есть в нем что-то такое... возвышенное и солнечное, что ли. Габриэлла, которой положено пахнуть корицей и гвоздикой, пахнет апельсинами. Отчего-то ими же пахнет песенка про Деда Мороза и лето. А еще портрет Жанны Самари и сороковая симфония Моцарта. Возможно, это аромат несбыточной и прекрасной мечты, которая могла бы воплотиться и в этом мире, но почему-то предпочитает развиваться совсем в другом – вымышленном. В том мире все подчинено простой логике, там я ничего не боюсь и сам устанавливаю правила. Царь и бог, но царь и бог мудрый, способный учитывать желания, а соответственно и поведение подданных, которые так или иначе вынужденно попадают в поле моего зрения. Этот мир я строю сам. Он тоже пахнет апельсинами, но там они реальны. Бергамотовые деревья растут вдоль улиц, поблескивают глянцевыми листьями в палисадниках сицилийские tarocco dal muso, прихорашиваются флердоранжем, подобно юным невестам, в кадках на балконах померанцы, сияют солнышками спелых плодов в парках «Валенсии». В моем мире они вольны цвести и плодоносить, когда заблагорассудится. В моем апельсиновом мире...