Раз за разом искренне пытаюсь понять ее мировоззрение. Но что-то всегда ускользает, теряется, Майя остается для меня непостижимой. Зато все это ускользающее просачивается в нереальный апельсиновый мир, наделяя его неким подобием самостоятельной, даже мне неподвластной жизни: в бликах солнечного света на кожуре золотистых плодов, в мелькании неясных теней за пастельными шторами на окнах, в щенячьей возне ветерка в траве на газонах... По чайной ложке тепла на душу населения выдуманного мира. Или по чайной ложке души для каждого, кто населяет этот мир...
Я бросил это неблагодарное занятие – пытаться понять Майю. Стал воспринимать сам факт ее существования как некую праздничную данность, дарованную мне во спасение. От чего? Может, от бесконечности одиночества. Майя дает мне надежду: раз есть она, способная понять меня, то, возможно, найдутся и другие. Хотя и сам не всегда могу объяснить, зачем мне это нужно.
Мне хорошо одному. Никто не мешает погружаться в мир известных лишь мне символов или проникать в душу мастера, творившего волшебство на ткани больше тысячи лет назад. А еще никто не лезет с глупыми вопросами и не требует отчета в каждом шаге. Сейчас уже и представить трудно, как я прежде уживался с родителями. Если мне нужен отклик на мои собственные чувства и впечатления, я пишу Майе. Она отвечает. Почти всегда. И не обижается, если не пишу. И если не сразу реагирую на ее послания.
Звонит она редко, только если хочет достать меня немедленно. Вот как сегодня. Мне приятно слышать ее голос, но такое прямое вторжение все равно раздражает. И она знает это. Еще реже приходит. И почти никогда – без приглашения. Впрочем, на это самое приглашение ей почему-то очень легко удается меня спровоцировать, когда после очередной попытки сойтись с девушкой я выбит из колеи. Первые пару месяцев нашего знакомства мы назначали встречи по работе каждую неделю. Потом надобность в этом отпала. Интернет – магия сближения и разделения одновременно.
Хорошо, что Майя сейчас в выставочном зале. Ей не до меня, и, пожалуй, она считает, что добилась своего. Возвращаюсь к компьютеру, некоторое время смотрю на фотографию папируса, но могу лишь идентифицировать старо-арамейский. Мозг отказывается воспринимать символы. Сворачиваю окно – ничего я сегодня не переведу. Открываю заветную папку. Моя тайна. Здесь есть все: от творений старых мастеров – не только батик, любые техники, до невероятных пейзажей, созданные чудом фотошопа. Я собираю эти картинки уже несколько лет – кропотливо, дотошно, с упорством, достойным лучшего применения. Собираю и оживляю. В странной мультипликации поворачивают к солнцу головки подсолнухи Ван Гога[v], сплетаются с шумом ветра этюды Шопена[vi], что слышны из-за едва колышущихся занавесок, неспешно бредет под апельсиновым дождем одинокая девушка с терьером Тулуза Лотрека[vii]. Все это – закоулки мира, которого нет, в котором я на своем месте. Мира, придуманного мной. Созданного мной. Мира гармонии солнечных плодов.
Пахнет каркаде и апельсинами.
Когда краем глаза замечаю подмигивающий оранжевым трей чата, не открываю его. Лишь поздно ночью я желаю Майе приятных снов и, не дожидаясь ответа, выключаю компьютер.
- Дядя Данила, а это какой язык?
Принимаюсь объяснять, терпеливо отвечаю на все вопросы. А они не кончаются. Максу девять, и я не знаю, как с ним общаться. Но вот почему-то парнишка мне симпатизирует. Майя говорит, это от того, что трачу на него свое время, не отпихиваю. Но я люблю разъяснять свою позицию другим, независимо от возраста. Я же зануда. Не понимаю, как это может нравиться ребенку. Тем более такому непоседливому. Макс – точная копия матери. Не внешне. Он субтилен и светловолос, как его отец. Зато характером в Майю – такой же открытый и смешливый. И так же, как она, способен выворачивать любые утверждения наизнанку и при этом придавать им новый смысл. Я теряюсь от некоторых его выводов. И в то же время именно Макс, а не его замечательная мама, способен зародить во мне желание нестись вперед очертя голову. Увы, не в реальности. Но в те редкие дни, когда мы встречаемся с ним вот так – на выставках, куда Майя всегда приводит с собой семью, у меня дома, если Макс напросился вместе с ней, на каких-то еще незначимых для меня, но важных для художницы богемных перекрестках, когда ей не с кем оставить сына – мой апельсиновый мир наполняется бесшабашной радостью, веселой интригой, духом неиссякаемого любопытства и авантюризма. Он зовет меня все дальше и дальше, к новым открытиям и приключениям, что хранит только для самых отважных. И тогда мне кажется, что я могу таким стать. Или вспомню, что когда-то был.