— Раз уж так получилось, то, разумеется, Мирья вправе поступить по своему усмотрению. — Госпожа говорила о девушке в третьем лице, будто беседуя с мужем, хотя на него даже не смотрела. — И Мирья никому не обязана за заботу, которой она была окружена в Финляндии с самого детства. Она не требовала этой заботы, а все, что она здесь получила, ей дано без просьб...
— Госпожа упрекает меня! Что я сделала плохого? — Голос девушки прерывался, на глазах блестели слезы.
— Я тебя, Мирья, не упрекаю, — ответила госпожа, словно стараясь проглотить что-то горькое, — я думаю о женщине, которая бесцеремонно требует тебя к себе.
— Но она ведь тоже мать... — Мирья вставила робко.
— Мать? Мать значит больше, чем ты, Мирья, в данном случае думаешь. — Нитка в руке госпожи запуталась. Она пыталась распутать узелок, но руки ее дрожали. Тогда она оборвала нитку и обрезала ножницами ее концы. Глядя на темнеющее окно, госпожа продолжала: — Материнское молоко иссякнет быстро, а ребенок нуждается в ласке и заботе десятки лет. От кого ты получила все это?
— Госпожа, не надо... — умоляла Мирья, — я не могу больше.
— Хорошо, девочка, больше не буду. Ты поедешь к родителям? — Это слово она подчеркнула особо.
— Да, на восьмичасовом. Танттунен отпустил меня.
— Я отвезу тебя на своей машине.
— Но Нийло тоже собирается...
— Хватит места и для него.
Господин Халонен тоже хотел что-то сказать.
— Зачем Мирье уезжать, если она имеет права гражданки Финляндии?
— А ты помолчи! — оборвала его жена.
Дома никого не оказалось. У Мирьи был свой ключ, но одной ей не сиделось. И она пошла к Лейле.
Только что выпавший снег мягким ковром лежал на асфальте, на деревьях и даже на мчавшихся автомобилях. После Алинанниеми это местечко долго было Мирье чужим. Но в такой тихий зимний вечер, запорошенное снегом и освещенное неяркими огнями, оно теперь казалось ей родным.
Лейла встретила ее как всегда бурно. Она схватила Мирью за руки и начала кружиться по комнате. И вдруг остановилась:
— Что с тобой, Мирья?
Мирья протянула ей письмо. Лейла стала читать, то и дело восклицая, словно эти слова были из письма:
— Боже ты мой! Ну и ну! Кто бы мог подумать! Представить только!
Потом, бросив письмо на стол, схватила Мирью за пояс:
— Какая ты счастливая! Как хорошо!
Мирья была тронута: Лейла оказалась первым человеком, который по-настоящему порадовался вместе с ней.
— Я не могла даже представить себе! Читай, читай снова. Видишь, что она пишет. Зовет меня к себе. Насовсем.
Лейла отпустила Мирью, отошла в угол, к книжному шкафу, и спросила удивительно спокойно:
— И ты действительно поедешь?
— Еще не решила. Танттунен говорит, что стоит поехать, хотя бы ради того, чтобы учиться.
Лейла соглашалась:
— Конечно, тебе стоит поехать. Будешь учиться. Там не нужно бояться, что останешься без работы...
— Да я же не... — Мирья совсем растерялась.
— Подожди, я еще не все сказала. Там не нужно говорить с опаской о социализме и коммунизме. Там не придется трепать нервы спорить с буржуями. Там тебе коалиционеры и социал-демократы не будут мотать душу...
Мирья удивленно смотрела на подругу. Потом ресницы ее задрожали, она резко повернулась к двери, сказала сдавленным голосом:
— Что плохого я вам сделала? Все на меня... И госпожа... и ты...
Настроение у Лейлы менялось мгновенно. Девушка схватила пальто и бросилась следом:
— Мирья, подожди.
Мирья шла не оглядываясь, Лейла догнала ее и пошла рядом.
— Я наговорила глупостей. Но ты же знаешь, как трудно нашим здесь. А если еще ты уедешь...
Мирья ответила сердито:
— Если я и поеду, то вовсе не потому, что боюсь трудностей. И ничего еще не решено.
Они помирились, но расстались молчаливые и грустные.
Мирья стояла прямо, заложив руки за спину и чуть прислонившись к стене. Ее большие голубые глаза были устремлены на мать и отца. Матикайнен сидел за столом, положив ногу на ногу, уставясь немигающим взглядом вдаль. Алина скорбно склонила седую голову, сутулясь больше, чем обычно. В руке она держала письмо.
Они были втроем, но знали, что исхода их разговора с волнением ждут многие. Но это был такой разговор, где за полчаса не было сказано ни слова. Наконец Матикайнен нарушил молчание:
— Это ты должна сама решать, Мирья.
— Я хочу, чтобы вы сперва сказали, ты и... мама. — Привычное, такое естественное «мама» девушка произнесла теперь неуверенно.