Матикайнен крепко, по-мужски пожал руку Елене Петровне. Потом ее познакомили с госпожой Халонен.
Танттунен тоже был здесь. Он счел нужным обратиться к гостье с небольшой речью от имени общества «Финляндия — СССР», закончив ее словами:
— Надеюсь, что вам понравится у нас и ваша поездка послужит дальнейшему укреплению дружбы между нашими народами.
— Спасибо. Я тоже верю в это, — просто сказала Елена Петровна.
Затем Мирья, покраснев, представила Нийло, но, взволнованная, Елена Петровна не сразу поняла, кто это. Нийло так Нийло.
Женщины сели в машину госпожи Халонен, мужчины с Танттуненом — в машину общества. Мирья взяла мать под руку:
— Сейчас мы поедем к госпоже Халонен, потом к ним, — она кивнула в сторону Алины, сидевшей впереди.
По дороге Алина обернулась к девушке:
— Мирья, сумка у тебя или у отца?
— У него.
Этот разговор, сам по себе ничего не значащий, вызвал у госпожи Халонен неприятное чувство. Как тяжело теперь Мирье! В присутствии двух матерей ей нельзя ни одну из них называть мамой. А Матикайнена она привыкла называть отцом. Да и гостья тоже в затруднительном положении: как звать дочь, Миркой или Мирьей?
У госпожи Халонен остановились ненадолго. Как только Елена Петровна помылась и переоделась, поехали в ресторан, где Танттунен от имени общества дал в честь гостьи завтрак.
Это был тот самый ресторан, где год назад Айно Андреевна сидела с Павлом Ивановичем и господами Халонен. Певец узнал госпожу Халонен. Заметив, что на столике появились финский и советский флажки, он запел:
— Мог бы он выбрать что-нибудь и получше, — заметила госпожа Халонен и пояснила гостье: — Здесь знают много советских песен.
Когда у них взяли заказ, госпожа Халонен спросила:
— Госпожа Айно писала, что вышла замуж. Вы знаете ее мужа?
— Знаю, — коротко ответила Елена Петровна, — начальник нашей стройки.
После завтрака все вместе поехали к Матикайненам. Когда госпожа Халонен, Танттунен и Нийло ушли, впечатление было такое, что в доме осталась одна семья. Сидели, не зажигая света, в легком сумраке весенней ночи, и вспоминали прошлые годы, словно всегда и везде были вместе. Да, нередко они и были вместе, хотя их отделяла граница. Старшие вспоминали, а Мирья слушала.
Наверно, многое у них случилось в одно и то же время. Елена Петровна с маленькой Миркой на руках покинула избушку на лесопункте и отправилась в дальнюю дорогу, а Матикайнен сбежал из своей роты, направлявшейся на фронт. Наверно, в тот день, когда Мирья с матерью попали под бомбежку, на Матикайнена уставились три черных зрачка автоматов, и его поймали. Елена Петровна очутилась в госпитале. Был темный осенний вечер, завывал ветер, дождь шумел в лесу, а она смотрела на потолок и думала: «Война взяла все — и Мирку, и Колю». В госпитале она узнала о смерти мужа. Видимо, в такой же ненастный вечер госпожа Халонен привезла маленькую Мирку на Алинанниеми.
— Мирья не помнит тех времен, — вздохнула Алина. — Попила она тогда молочка, отогрелась и заснула.
Елена Петровна смотрела на Алину растроганная: шла война, а эта женщина заменила мать ребенку, которого привезли из страны противника. Нет, она не, имеет права ревновать, она должна всю жизнь быть ей благодарна.
— А кто же я теперь, Мирья или Мирка? — спросила девушка, глядя то на одну, то на другую мать.
— А какое имя тебе самой нравится? — вопросом ответила Елена Петровна.
— Конечно, я привыкла, что меня зовут Мирья, но...
— Я думаю, пусть так и останется, — перебила Елена Петровна, — на память о добрых людях, которые тебе дали это имя.
— Это госпожа Халонен, — сказала Алина. — Давайте, говорит, переделаем чуть-чуть, на одну букву, чтобы оно легче звучало на финский лад.
Утром на машине госпожи Халонен поехали на Алинанниеми. Матикайнена с ними не было: его отпустили с работы только на один день.
Елена Петровна уже знала, что официально мыс именуется Каллиониеми, но сказала, что для нее приятнее будет звать его Алинанниеми. Паво Хеврюля, купивший, оставил себе поля, а дом с небольшим участком земли продал бывшему пастору, который ушел уже на пенсию.
— Человек он неплохой, наш пастор, — вспоминала Алина. — Хотя Матти его и не любил. Да, конечно, было время, наш пастор ратовал за войну.
Пастор, постаревший и седой, но по-прежнему прямой и осанистый, был предупрежден о приезде гостей. Он встретил их на дворе и поспешил открыть дверцу машины.