— Живем помаленьку. Вот только погода совсем никудышняя. Хочется, как кошке, сидеть у печки да греться.
— А сегодня посидим у нас, повеселимся, — сказала Айно. — Будут гости даже из Кайтаниеми.
— Сколько тебе исполняется?
— Не спрашивай, Мирья! Человеку столько лет, как он себя чувствует. Итак, в восемь вечера. Только без всяких подарков — так и передай матери.
«Мирья, милая Мирья!
На Хаапавеси большие волны, идет дождь, очень ветрено. Наверно, и на вашем Сийкаярви такие же волны...»
«Да, Нийло, такие же». Мирья опустила письмо и, прислонясь к окну, стала смотреть на озеро. Как далеко отсюда Хаапавеси, Каллиониеми, скалистый мыс, на котором прошло ее детство. Между этими озерами, Хаапавеси и Сийкаярви, несколько сот километров, и, кроме того, между ними проходит государственная граница.
«К нам приезжал эстонский певец Георг Отс... Он пользовался здесь огромным успехом. Ты, наверное, видела его и слушала там, у вас. Слушая его, я все время думал о тебе...»
Георга Отса Мирье не удалось еще повидать, у нее есть только пластинки с концертом эстонского певца. Ей захотелось включить проигрыватель и послушать песни Отса. И представить себе, что она слушает их вместе с Нийло.
Письма от Нийло приходили регулярно, раз в неделю. Матти и Алина Матикайнены писали тоже часто — не реже двух писем в месяц. Двадцать лет Мирья называла их отцом и матерью и в письмах теперь по-прежнему называла Матти папой, а Алину — мамой. Приходили письма от подруг и от знакомых. Юные филателисты поселка часто наведывались к Мирье за интересными заграничными марками. Мирья отвечала всем. Она писала, что здесь хорошо, люди хорошие, здесь строится большой поселок. Она понимала: им, в Финляндии, все это скучно, неинтересно читать, но что она могла еще написать? Она вспоминала в письмах своих старых знакомых, спрашивала, как они там живут, и тогда ее письма были грустными.
Еще вчера вечером перед сном Елена Петровна снова завела разговор о Матикайненах:
— Вот будет лето и...
Была договоренность с Матикайненами, что на лето Алина и Матти приедут к Мирье в гости.
— К лету мы многое успеем построить: будет что показать и где жить.
— Мама, у тебя одно в мыслях — только строительство. Они же приедут смотреть не стройку, а нас.
— Об этом я и говорю: чтобы им было здесь хорошо. Чтобы им понравилось здесь. Хорошие они люди...
И голос Елены Петровны, обычно властный и решительный, становился мягким.
— Ведь шла война. А они взяли к себе ребенка из чужой страны, из страны противника. Это могли сделать только люди с добрым сердцем. Ты, Мирья, не помнишь тех времен. А мне Алина рассказывала... Тебе было только три года... Да, спи, Мирья, спи.
Елена Петровна повторила слова, сказанные Алиной в тот осенний вечер, когда маленькая девочка Карелии стала ее дочерью.
— Что он пишет? — спросила мать о Нийло... Впрочем, Нийло не очень интересовал Елену Петровну: у нее хватало своих забот и дел, которые начинались уже с утра. Вот и сегодня... Не успела она уйти на работу и даже толком позавтракать, как начали приходить люди. Кому-то нужно о чем-то договориться, кто за нарядом, кто хочет посоветоваться. Приходили и требовать, и просить.
Мирья еще нигде не работала. Мать решила: пусть девочка сперва пообвыкнет, поучится. Она договорилась с учителями, чтобы они помогали Мирье пройти программу средней школы. Когда мать ушла, Мирья взялась за учебники. К вечеру надо успеть сделать задание, сходить в школу за новыми уроками. А потом к восьми на день рождения к Айно.
Айно Андреевна и ее муж Михаил Матвеевич Воронов, начальник строительства, занимали комнату в здании поселковой больницы, если можно всерьез назвать больницей две комнатки, служившие палатами, небольшую приемную врача и кухоньку. Но это была больница — был врач, медсестры, санитарки. В палатах — всегда тепло и безупречно чисто, как и полагается в медицинских учреждениях.
Сегодня в квартире Вороновых царил необычный порядок. Все столы, какие только были — и кухонный, и письменный, и обеденный, — стояли в один ряд. Между ними, выполняя роль стола, стояла и швейная машина, хотя ее под длинной белой скатертью и не было видно. Вдоль стола поставлены тахта, все стулья и скамейки, имевшиеся в доме. А сервировка стола — каких только тут нет тарелок, рюмок, стаканов, чашек, кружек! Стол заставлен разной снедью — колбасой, салатами, сыром, рыбой и жареной, и вареной, пирогами, а на кухне в духовке стоял огромный чугунок жаркого. Еды должно хватить. Бутылок тоже немало. Они стояли и на столе, и в шкафу — на случай, если окажется мало.