Впрочем, о некоторых вещах он не стал бы рассказывать, хотя бы и попросили.
В последнее время во флоте Сийкаярви сложилось напряженное, весьма щекотливое положение: Николай, капитан одного из буксиров, стал приударять за Наталией, за его, Андрея, Наталией. Прямо-таки прохода не дает.
Неделю назад Николаю каким-то образом удалось заманить Наталию на свой буксир. Дескать, посмотреть на корабль. Добро, было бы на что смотреть, а то корыто корытом — старое да грязное. Андрей узнал об этом сразу. Он подъехал к буксиру на своем катере и велел Наталии немедленно спуститься к нему. Девушка безропотно выполнила приказание. Андрей включил мотор, дал газ и, ни слова не говоря, отвез Наталию на берег. Высадил ее у самого дома и, не сказав ни слова, развернулся и умчался. Это случилось неделю тому назад. Потом, пару дней спустя, в Кайтаниеми Андрей снова встретился с Наталией. Девушка хотела было подойти к нему, но он отвернулся и ушел. А сам все время думал о ней. Он уже решил: все, между ним и Наталией все кончено. Единственное, что он сделает, — не допустит, чтобы Наталия досталась Николаю, этому пьянчуге и трепачу. Но с самим собой он ничего не мог поделать — ему хотелось повидать Наталию, хотя бы мельком. Прошлой ночью он был в Кайтаниеми, теперь опять направлялся туда. Но Наталию он не увидит. Не пойдет же среди ночи он будить ее, только ради того, чтобы взглянуть и сразу уйти. И кроме того, мать у Наталии такая: чего доброго, ночного гостя и кочергой угостит.
Андрей старался не думать о Наталии, но, когда это ему удалось, глаза сами собой стали закрываться. Он уже подумывал попросить Вейкко посидеть у руля, чтобы самому вздремнуть полчасика. Вейкко родился и вырос на берегах этого озера и знает его не хуже, чем он, Андрей. Но Вейкко и Ирине было так хорошо и удобно сидеть вдвоем, что он не стал их беспокоить. А конюху Андрей руль ни за что не доверил бы. С ним заедешь бог весть куда. Да устал Пекка не меньше, чем Андрей. И спал, наверно, не больше, чем он. Часа два, от силы три. Разве днем поспишь, да и неудобно как-то. С отцом опять не встретились. Говорят, вечером приехал, а утром укатил в Петрозаводск. Правда, отец ездит так часто, что, если его каждый раз встречать да провожать, больше и делать ничего не надо.
От ровного, монотонного стука мотора клонило ко сну. Андрей задремал, не выпуская руль из руки. Когда волны сбивали катер с курса, рука его машинально поворачивала руль. Весной катер был ослепительно белым и на борту его красовалось имя гордой белоснежной птицы «Лебедь». За лето катеру немало досталось, и по внешнему виду он уже не соответствовал своему имени. Но в одном он был по- прежнему достоин этого названия — подобно лебедю, он в кромешной тьме и в любом тумане шел, не сбиваясь с курса. Шел, потому что за рулем сидел Андрей.
Пекка Васильев тоже клевал носом. Прошлой мочью так и не удалось толком поспать: ни свет ни заря они с Андреем выехали в Кайтаниеми за сеном. На обратном пути их застиг дождь. Лило как из ведра, и поднялись такие волны, что лодку стало заливать. В довершение всего канат не выдержал, два раза лопался. Одну лодку так и унесло ветром. Другую удалось доставить до берега...
В голову приходили мысли — то спокойные, убаюкивающие, то беспокойные, прогоняющие дремоту.
«Вовка опять ботинки износил, шельмец. Не напасешься на этих детей, на них прямо горит... А дома сейчас все спят, тихо, тепло. Только вот лошадям холодно. Да и голодно. Трактору что... Кормить его не надо, он не думает, и ему ничего, если тракторист о нем и забудет. Эх, бедные кони. Они-то думают. Размышляют, наверно, о паршивой лошадиной доле. Да разве это жизнь у них, не жизнь, а сплошное мученье. Начальнику, конечно, плевать на лошадей. Выпустить бы такой закон: кто не хочет заботиться о лошадях, того самого на ночь привязать к столбу и ни крошки не давать, а утром плеткой по спине — марш на работу...»
Ирина пыталась задремать. Но разве тут вздремнешь — лодку качает, мотор тарахтит. И все равно ей хорошо сидеть вот так, уткнувшись лицом в плечо мужа. Когда опираешься о плечо такого сильного человека, чувствуешь себя спокойно и уверенно, и порой даже не думаешь о том, как много это значит в жизни. Закутавшись в плащ, Ирина смотрела сквозь узенькую щелку на черное озеро, вслушивалась в стук мотора и в шум воды за бортом. И вдруг она отчетливо услышала, как бьется под ее ухом сердце Вейкко.
Катер подбросило на волне. «Лебедь»! Название не совсем подходит этой моторке, подумала Ирина. «Лебедь». Когда-то в молодости она пела:
Белоснежные гордые птицы промелькнули над тихой водой. Увлекая мечтою далекой, улетели в рассвет голубой.
Ирина любила петь. Ведь мелодией можно выразить все, что у тебя на душе. Какое настроение — такая и песня. То спокойная, то грустная, то веселая, то шутливая. Можно петь тихо, про себя, а можно петь так, чтобы все слышали, знали, что у тебя на душе. В жизни у нее, у Ирины, было много песен, но были не только песни. Были и такие минуты, о которых не хотелось и вспоминать. Но они приходили, как сон, навязчивый, нехороший сон, от которого хочется проснуться и больше не видеть его. Лебедь, белая, чистая птица! Если бы можно было прожить жизнь заново, по-другому. Ирина вздрогнула, ей стало вдруг знобко, и она еще теснее прижалась к Вейкко. Всякое было и в ее жизни... Она хотела думать о чем-нибудь другом.