Они проехали километров пятнадцать и вышли из автобуса на проселочную дорогу, где хозяйничал осенний порывистый ветер. Отсюда километра три до узкого залива, на берегу которого стоят полдесятка старинных карельских изб. В сухую погоду автобус заворачивает в деревушку. Теперь дорога была в таком состоянии, что проехать можно было только на телеге.
Васели шел впереди, за ним Мирья, и Нина замыкала шествие. Временами приходилось останавливаться, чтобы очистить сапоги от налипшей тяжелой грязи. Дождь лил не переставая. Одежда стала тяжелой, и идти становилось все труднее.
Наконец дорога поднялась на каменистую сопку. Они спустились по крутому склону к озеру, помыли сапоги и потом направились напрямик к высокой избе, из маленьких окошек которой в осеннюю ночь пробивался слабый красноватый свет. Мать Нины и Васели встретила их на крыльце.
— Милые вы мои, хорошо, что приехали. Чуяла я, будто кто-то шепнул мне, что приедете, не оставите одну... Вот горе-то... А это кто? Темно тут, не признаю...
— Так Мирья же. Елены Петровны дочь.
— Заходи, заходи, доченька. Дай-ка я погляжу на тебя, — заговорила хозяйка, — надо же, как похожа. Вылитая мать. Как она там, Елена Петровна-то?..
Маленькая Сандра спала так крепко, что не услышала, как хлопнула тяжелая дверь. Мать поправила на Сандре одеяльце и вздохнула:
— Взяли у Сандры папу, пришли и забрали.
— За что его? Что они сказали? — спросила Нина, хотя и понимала, что мать знает не больше ее.
— Ничего они не сказали. Зачитали бумагу, мол, распоряжение такое, чтобы арестовать. Велели одеться. Плохого слова нам с Сандрой не сказали. Хотела я дать в дорогу ему еды кое-какой. Говорят, не бойтесь, кормить будут. И увезли. Когда на крыльцо вышли, тогда я и заревела. До того даже слезинки не пролила, ходила как очумелая. Спасибо, что приехали!
Самовар зашумел. Если на душе тяжело, если у человека горе, приглушенное пение самовара в тихой избе словно успокаивает и утешает. Разливая чай, мать рассказывала:
— Вечером бригадир заходил. Спрашивает, чем помочь. Чего мне помогать? Ему, отцу, помощь нужна. А чем бригадир тут помочь может? — Помолчала, подумала, опять заговорила: — А люди теперь хорошие. Вот раньше, когда народ забирали, возьмут кого, так никто не придет, не поможет, боялись все. А теперь, доченька, другие времена — все добра желают. Одного в толк не возьму, почему его забрали.
Ветер на улице усиливался. Сийкаярви зашумело, загрохотало, словно кто-то там передвигал с места на место скалы. Мать подошла к окну и стала всматриваться в темноту, будто могла увидеть, что делается там, на берегу.
— Как бы лодку не сорвало. Надо вытянуть на берег.
— Мы с Васели вытянем, — предложила Нина. — Нет, нет, Мирья, ты сиди.
Когда Нина и Васели вернулись, мать спросила, приступил ли Васели к работе.
— Нет еще, — ответила Нина вместо Васели. — Ему предлагают пойти помощником тракториста, а он не идет. Не знаю, чего он ждет.
— Так неужто тебе, сынок, в конторе дела не найдется? — удивлялась мать. — Учился ты не меньше, чем те, которые там бумаги марают. Парень ты толковый...
— Ученых и толковых, муамо, теперь развелось слишком много, — усмехнулся Васели. — Надо же кому-нибудь и дураком быть.
— Брось, Васели, корчить шута, — заговорила Нина. — Ведь сам знаешь, что люди о тебе говорят... Весь поселок...
— Не слишком ли большая честь для меня?
— Мне уже стыдно за тебя. Все спрашивают: почему Васели не работает? Правда. Даже Воронов. Зашла я к нему отпрашиваться сюда. Поезжай, говорит. А потом спрашивает: «А брат твой как? Долго он будет баклуши бить? У нас, говорит, в поселке тунеядцев и бездельников не любят».
Васели вздрогнул:
— Воронов? А кто он такой? И собственно, какое ему дело?
— Он начальник строительства.
— Кому начальник, кому и нет. Если человек в начальство вылез, так он уже имеет право оскорблять людей, так, что ли?
Васели говорил раздраженно, и Нина стала успокаивать брата: