— Теперь, конечно, нет у нее той силушки, что прежде была. Помню, как-то до войны еще мы отправились в гости к сестре Хоторы. Дело было весной, захватили мы с собой семенной картошки нового сорта. Ну, примерно полмешка или побольше даже было ее, этой картошки-то. А день-то был воскресный. Старики меня пришли провожать, ну я тут и хватил чуть-чуть лишку. День стоял теплый, озеро спокойное, ну я и думаю: пусть Хотора гребет себе помаленьку, а я покимарю. И улегся на дно лодки. А Хотора гребет да честит меня и по батюшке, и по матушке. Она осерчала, что выпил я немножко. Я слушал ее, слушал, как колыбельную, и заснул. Подошли мы к берегу, а я сплю себе. Взяла Хотора под одну руку мешок с картошкой, под другую меня подхватила и пошла вверх по крутому берегу. Тут я и проснулся. А Хотора шагает да честит меня — и такой я, и сякой я. Вот какая она была, моя Хотора, раньше. Теперь она уже не та.
— Мешок картошки в одной руке и мужчину под мышкой? — Мирья была поражена. — Неужели у женщины может быть столько силы?
— Да она же карелка, — объяснил старик.
Так у Мирьи началась трудовая жизнь на ее родине. Бригада, в которой она работала, была дружная, а бригадир — словно добрый дедушка, окруженный внучатами. Мирье даже в голову не пришло, что комната, которую она сама, собственными руками выкрасила, станет ее жильем. Впрочем, не знали этого и другие. Когда они закончили малярные работы и дом приняли, при распределении жилой площади было решено отдать эту квартиру Елене Петровне. Избушку же, в которой они с Мирьей жили, приспособили под склад.
Елена Петровна и Мирья перетащили свои небогатые пожитки в новый дом. Воронов в шутку предложил отметить новоселье. Елена Петровна ответила, что если бы она стала праздновать каждое свое новоселье, то, наверное, ее зарплаты не хватило бы даже на половину из них, — столько раз ей пришлось уже менять квартиру за время кочевой жизни строителя.
Но тут как раз подошел день получки, и Мирья получила первую в Советском Союзе зарплату.
— Мама, как же получается, — смеялась она. — Государство заплатило мне за то, что я выкрасила свою собственную квартиру...
Мать задумалась, потом объяснила лаконично:
— Ведь в конечном счете нам всегда платят за то, что мы делаем для себя. Только не все еще это понимают, не думают об этом. А что, Мирья, может, все-таки устроим новоселье, а?
Гости собрались в воскресенье. Не хватало только Воронова. Елена Петровна послала Мирью за ним — чего он там копается. Васели вызвался идти вместе с Мирьей. Тут поднялся и Валентин, сказав, что по пути захватит из клуба магнитофон.
Когда они ушли, Хотора стала рассказывать Елене Петровне:
— Вижу, у дочки твоей отбою от ухажеров нету. А ведь я, милая, девушкой когда была, тоже не знала, куда от них деваться. Идем с посиделок, а за мной провожатых-то ну на каждый палец по одному. Ортьо был стеснительный, даже подойти боялся. Стоит в сторонке да все поглядывает. А другие тем временем меня под руку — и пошли. Жалко стало мне бедного парня. Раз подошла я сама к Ортьо и говорю, чего, мол, глазами хлопаешь, пойдем со мной. И его под ручку. Он пошел. Вот и идет со мной с тех пор — сорок лет.
— Мели, мели, может, чего-нибудь и намелешь, — буркнул Ортьо. Он разглядывал полы: — Видите, как хорошо покрашено. Это Мирья работала. Толковая у тебя дочь, Елена Петровна.
Мирья встретила Воронова, он уже шел к ним. Позади шли Васели и Валентин, неся тяжелый магнитофон. Около общежития они остановились, оттуда доносился какой-то шум, крики.
— Драка, что ли? — нахмурился Воронов. — Подождите меня здесь.
Мирья пошла за Вороновым.
Вдоль стен в длинном узком коридоре общежития стояли шкафы и комоды, отчего коридор казался еще уже и длиннее. В самом конце его толпились люди, и чей-то пьяный голос кричал:
— П-пустите!.. Я... я... ей покажу... этой, — и посыпались такие грязные ругательства, что старухи, с любопытством следившие за происходящим, качали головами и зажимали уши.
Воронов взял Мирью за руку и повернул ее к выходу:
— Иди скажи матери, что я сейчас приду. Через пять минут. — И он показал ей пять растопыренных пальцев. — Понимаешь?
Мирья пошла, но остановилась у выхода, где стояли Валентин и Васели.
Заметив начальника, люди отпустили парня, которого они держали за руки.
— Это что за спектакль? — грозно спросил Воронов.
Одна из старух стала охотно объяснять:
— Да вот Борис наш... Напился как свинья и хотел свою Валерию поколотить. А люди добрые спрятали ее. Она там. Борис ведь и убить может. — Старушка плохо говорила по-русски и поэтому перешла на карельский язык. — Скажите-ка вы этому начальнику... Разве дело это? Раньше мужики тоже баб били. Что ж, случается. Но чтоб вот так в пьяном виде бушевать, вовек не бывало. А этот, басурман...