— Не знаешь, кого выбрать? Лучше пойдем со мной, надежнее будет.
— Пошли, доченька, пошли к нам, — обрадовалась Хотора, — а то ты что-то к нам, старикам, не захаживаешь.
Елена Петровна стала убирать посуду. Из гостей остался один Коллиев.
— Помочь тебе, Елена Петровна? — вдруг предложил он.
— Какой из тебя помощник?! — улыбнулась Елена Петровна. — А впрочем — на. Вот тебе фартук. Покажи, как ты умеешь мыть посуду.
Коллиев надел передник. Оказалось, он умеет обращаться с посудой, сразу видно — давно уже холостой.
— Вот так мы и живем, Елена Петровна, — говорил он. — Одинаково живем. У тебя — дочь. У меня — дочь. У тебя — все только работа. У меня тоже. А годы-то уходят. И плохо, когда дочери растут одна без матери, другая...
— Ты к чему это клонишь? — засмеялась Елена Петровна. — Уж не сватать ли собираешься? Поздно уже, Яков Михайлович.
— Почему поздно? Мы ведь еще с тобой не так стары.
— Да нет, я не о старости говорю. Поздновато ты речь завел — гости успели уже уйти, а снова их собирать да стол, накрывать — канители много.
— Все шутишь. Хорошо, хоть ты шутить умеешь, — сказал Коллиев. — А то мы слишком серьезные — все только о делах говорим...
— Смотри, тарелку уронишь...
— А может, попробовать — на счастье. — Коллиев поднял тарелку, но не уронил ее, а положил на край стола. Потом осторожно взял Елену Петровну за руку: — Елена Петровна, я ведь за столом говорил от всей души. Ведь я о тебе думаю...
— Спасибо, спасибо. — Елена Петровна высвободила руку. — Теперь я скажу, что думаю.
— Ну что?
— Я думаю вот о чем. — Елена. Петровна стала серьезной. — У Ортьо Кауронена с желудком плохо. Мне Айно Андреевна говорила. Сам не жалуется. Завтра решается вопрос о его отпуске. Так что давай доставай ему путевку в Ессентуки или Железноводск. С утра же позвони куда следует.
— Хорошо, позвоню. — Коллиев помрачнел. — Ты не хочешь понять меня?
— Я все поняла, Яков Михайлович, все. У тебя — дочь. У меня — дочь. Тебя дома ждет Марина, так что иди домой. И не забудь о путевке.
— Ладно, пойду. Только, Елена Петровна, прошу тебя — подумай. Я ведь серьезно...
— Ладно, ладно. Там, кажется, дождь. Что это ты с плащом на руке, как молодой? Надень, а то еще простудишься.
Мирья вернулась домой поздно. Решила зайти к Ортьо и Хоторе на минутку, да разве уйдешь от них — Хотора сразу самовар поставила, а Ортьо вспоминал:
— Да, Мирья, задело меня за живое, когда поднимается такой молокосос и говорит — нет прошлого у Хаукилахти, ничего не было. Неправда это. Здесь люди и раньше жили. И многое видели и многое пережили. Вот как мы жили.
Ортьо начал с того, как в этих краях, в Кайтаниеми, по другую сторону озера Сийкаярви, появилась первая школа.
Пришел человек, уже пожилой, с тяжелым рюкзаком за спиной — а в нем одни только книги — и сказал, что его послали сюда учителем.
Дело это было новое и большое, поэтому решили созвать собрание. А собрания тогда проводились чуть ли не каждый божий день: столько появилось общих дел, которые решали миром. Ну так вот. Школы, конечно, никакой не было, и построить ее сразу, конечно, не могли. Зато у вдовы Малафеевой изба была большая, и жила она в ней одна. Вот в этой избе с позволения вдовы и устроили школу. Она поставила те же условия, что ставила всегда, когда молодежь собиралась у ней на посиделки, — избу убирать самим и дрова приносить самим.
Класс был один — первый. Первоклассники были разного возраста — от семи до двадцати. Каждый ученик приносил с собой из дому скамейку и, уходя, уносил ее, чтобы она не мешала хозяйке дома. Учебников не было. Только те, что учитель принес с собой в рюкзаке. Поэтому читать учились по тому, что оказалось под рукой; годились также старые газеты. Учитель не получал даже зарплаты. Ученики приносили ему кто бутылку молока, кто кусок сушеного мяса, кто немного соли. А у кого ничего не было, те учились бесплатно.
Вдова-старушка в грамоте была столь же сильна, что и остальные бабы в деревне, она не знала ни «а», ни «б», но с первого дня стала незаменимым помощником учителю. Конечно, завучем (тут старик воспользовался современным термином) она была неважным, но зато по части дисциплины — тут она оказалась на высоте. Обычно она сидела во время урока на лежанке и что-то вязала. Руки ее были заняты спицами, а глаза все видели, кто и как слушает учителя. Стоило кому-то чуть пошевельнуться, заерзать, как вдова предупреждала сердитым голосом: