— Что вы! Я просто так. Мне один знакомый дал. За медвежью шкуру... Так что же молодой хозяин скажет, а?
Мийккула сказал неуверенно:
— Пустая это затея — все это сборище в Ухте.
— Но раз уж пошли, так... — засомневался кто-то из пришедших. — Почему бы не сходить да не послушать. Дорогу-то домой мы всегда найдем.
— Надо идти, пора, — заторопил бородач. — Дорога длинная. Послушаем, что народ скажет.
Отец и сын переглянулись. Мать стала уговаривать:
— Что вам там делать, без вас хватит людей, вон сколько туда прет. Дома сено не вывезено, хлев обещали построить новый... Старый хлев скоро обвалится.
Но Мийккула уже одевался. Мать заплакала.
— Да не плачь. Я недолго там буду, — утешал ее сын.
— А сам хозяин что, не собирается? — строго спросил Тимо.
— Нет, — громко ответил Хотатта. — Я боюсь, если я пойду, то один из нас с тобой не дойдет до Ухты. Вот так.
— Хватит и одного. Пусть молодой пойдет. Он ученый.
Мужики попили чаю и отправились в путь. Не глядя в глаза матери, Мийккула обнял ее, пожал отцу руку и выбежал из избы...
— Трубку забыл, подожди...
И отец бросился вслед за сыном.
Домой Мийккула уже не вернулся.
С тех пор прошло около сорока лет.
Никакого особого собрания в Ухте тогда не было. Об этом узнали скоро и в Хаукилахти. Созванных обманным путем карельских мужиков построили и объявили, что они пойдут воевать против красных. Кто не хочет — тому пуля в лоб.
Так Мийккуле, прошедшему «большевистские курсы», пришлось нашить на рукав белую повязку и взять винтовку.
Несколько дней спустя старый Хотатта тоже покинул свой дом. Только воевать он стал по другую сторону фронта — против собственного сына.
Ортьо хорошо помнил те времена.
ГЛАВА ПЯТАЯ
На опушке леса горел костер. Вернее, не столько горел, сколько дымил. Ветра почти не было, и падал мокрый снег, не давая пламени разгореться. Дым, медленно вырастая в клубы, неторопливо полз в сторону поселка. Молодежь поселка собралась на воскресник, решили разбить на бывшей вырубке, начинавшейся у самого Хаукилахти, спортплощадку. На воскресник пришла не только молодежь. У костра сидел пожилой человек, одетый несколько необычно. В старой велюровой шляпе, в резиновых сапогах и в фуфайке, видимо взятой у кого-то напрокат, — слишком уж она была велика для старика. Это был Наум Сидорович, отец Изольды. Он приехал к дочери в гости. Когда Изольда уехала в райцентр, старик остался в поселке. Оказалось, он старый артист, теперь на пенсии. Наум Сидорович попросился в руководители самодеятельности, и его взяли. Старик подзадоривал молодежь:
— Эй, Андрей, покажи-ка, как женатики работают!
И Андрей показывал: он один тащил огромное бревно, такое тяжелое, что его впору было тащить двоим.
Ларинен тоже был на воскреснике. С тех пор как его мать привезли в больницу, он стал все чаще на воскресенье оставаться в поселке. Ирина приезжала в Хаукилахти, и они вместе навещали больную Наталию Артемьевну. Кроме того, сегодня его ожидали еще другие дела. Накануне состоялось комсомольское собрание, секретарем комсомольской организации избрали Игоря, и ребята попросили его прийти и присутствовать при передаче дел. «Обязательно им нужно в воскресенье передавать дела, как будто в понедельник не успеют», — усмехнулся Вейкко, но пообещал прийти. Да еще надо было вечером сходить на репетицию духового оркестра. Коллиев почему-то недоволен Наумом Сидоровичем... Надо разобраться, что у них за контры. Вейкко возился с выкорчеванным пнем, стараясь подтащить его к костру. Ему хотели помочь, но он не подпускал никого к своему пню. Он пыхтел и кряхтел, обливаясь потом.
— Что за черт? За что он зацепился?
— За ваши годы, брат. Вот за что зацепился, — подсказал Наум Сидорович.
— За мои годы?! Нет, шалишь. — И, широко расставив ноги, Вейкко с такой силой дернул пень, что тот с треском полетел к костру. — Вот вам и годы!
— Хвастун ты, и только! — сказала Ирина. Она пришла за Вейкко, чтобы вместе с ним идти в больницу.
Мирья и Нина пилили поваленное ветром дерево. Валентин все время держался неподалеку от Мирьи. Почему-то он всюду оказывался рядом с ней. Он идет в другую сторону, но ноги несут его обратно. Ему самому было не удобно, он думал, что все уже смеются над ним. Сердясь на самого себя, он с такой силой орудовал топором, что только лезвие звенело да сучья отлетали словно выстрелянные. «Что они все зубоскалят?»
Подошел Андрей и сказал с серьезным видом:
— Девчата, поосторожнее. Видите, Валентин в йогах вертится. Еще отпилите у него ноги.