— Ну, как мои ребятки? Они, конечно, дети еще, но есть среди них очень способные.
— Да, ничего. Вроде получается, — буркнул в ответ Коллиев с видом знатока. — Только я хочу вам напомнить, что инструменты эти — имущество клуба. Если так дальше пойдет, то скоро весь клуб по бревнышку растащат по поселку.
— Трубы мы взяли с разрешения Люси, — оправдывался старик. — Под расписку. Здесь на них хоть играют, а там...
— Люся уже не заведует клубом, — сухо заметил Коллиев.
— Значит, вы собираетесь отбирать трубы?
— Надо обдумать, обговорить, и если решим оставить, то надо оформить как положено.
Коллиев говорил это рассеянно, а сам смотрел на Мирью, тоже сидевшую в зале. Заметив его взгляд, Мирья вспомнила, что они сегодня обещали прийти в гости к Коллиевым. И посмотрела на часы: еще рано. А Коллиеву стало вдруг приятно на душе: вот если бы со всеми было так — понимать друг друга с одного взгляда!
— Ну, у меня еще дела, — сказал он Ларинену. — Я пошел.
Коллиев шел домой, с горечью размышляя о том, что его здесь не понимают, не то, что с одного взгляда, не понимают ни слов его, ни дел. Единственный человек, кто его понимает, — это дочь. С ней можно и поговорить, и поделиться... Да, Марине он сумел дать правильное воспитание. Дочерью он доволен. А кто еще понимает, что он старался ради общего дела, все — другим, а себе — ничего? Ровным счетом ничего. Шел туда, куда посылали, — никогда не отказывался. Всегда горой стоял за линию партии. Был принципиальным, непримиримым. Не то что Ларинен — тот и нашим, и вашим, бесхребетник какой-то. А еще парторг. А вот Воронова не поймешь... Дело делает, пользуется уважением и авторитетом в верхах. На собраниях краткий, деловой, человек, конечно, сухой. А за сухость не наказывают. Интересно, за что же его любит Айно Андреевна? Если бы Елена Петровна так же... Коллиеву очень хотелось, чтобы Елена Петровна понимала его с полуслова, с одного взгляда. И чтобы она... А пока она только посмеивается, подшучивает. Надо поговорить с ней серьезно. Они люди немолодые, обо всем могут договориться по-деловому. Спешить, конечно, не стоит. Только — как она будет относиться к Марине? Марину он, отец, в обиду не даст никому. А вот с Мирьей сложнее... Тут нужно подумать, приглядеться. Все- таки она воспитывалась там... Пока она усердно учится. Это — дело. Может быть, послать ее учиться куда-нибудь подальше? Тут он, Коллиев, взял бы на себя все хлопоты, всю заботу. Он пошел бы в райком или даже в обком, попросил бы помощи. Правда, отношение теперь не то, что было раньше. Раньше его ценили, оказывали доверие, и он всегда оправдывал это доверие. А теперь там — новые люди, старых почти не осталось, вот и не понимают его и не знают его заслуг. Хорошо, что о его трудоустройстве позаботились. «Вам же немного осталось до пенсии?» Так и сказали.
Что ж, пенсия так пенсия. Елене Петровне тоже немного осталось до пенсии...
Было уже темно, когда Наум Сидорович вернулся к себе, в маленькую нетопленую комнату, которую Изольда занимала в общежитии.
Наум Сидорович мало бывал дома — одному слишком тоскливо и одиноко в этой комнатке. Из окна видна лишь куча бетонных плит, наваленных на затоптанном грязно-сером снегу. Старик смотрел на эти плиты и думал: «Вот она, жизнь. Живет человек, топчет снег, таскает тяжелые бетонные плиты. Потом умирает. Его закопают в землю, скажут на могиле пару теплых слов — и забудут. Другие будут жить в домах, сооруженных из этих бетонных плит. Они тоже будут работать, делать что смогут, будут заняты мыслями о призвании человека. Но никому не дано прожить столько, чтобы увидеть мир завершенным и совершенным. Да, очень небольшой отрезок времени отведен человеку, он видит только крохотную долю истории. Но не все люди используют и это время так, чтобы с чистой совестью сказать: я сделал все, что смог». Такие невеселые мысли лезли в голову в этой неуютной комнатке, при виде этих плит.
Веселее шло время среди молодежи и школьников. У них свои думы, свои заботы, они по-иному смотрят на настоящее и будущее. Им мир видится менее совершенным, чем людям старшего поколения. Человеку, прожившему свой век, кажется, что он сделал больше, чем сделал на самом деле, а молодое поколение, которое пока что не сделало ничего, полагает, что оно в состоянии совершить больше, чем оно на самом деле способно сделать. Вот она, проблема отцов и детей. Так всегда было. В старину, бывало, отцы ремнем учили сыновей уму-разуму, и сыновья с превеликим уважением обнажали голову на могиле отцов.
Уж эта молодежь... О чем только не говорили у костра! Об антиматерии, теории относительности. «Человек за один год может прожить сто земных лет. Для этого достаточно только мчаться с огромной скоростью. Со скоростью света, используя энергию антиматерии». Наум Сидорович поправлял головешки в печке и усмехался про себя. Ему хотелось заметить им, что на земле человек тоже должен находиться в более ускоренном движении. Ну конечно, двигаться не со скоростью света, а по мере своих сил и способностей. Чтобы жизнь была прожита с максимальной пользой. Но он ничего не стал говорить у костра. Ведь они, эти ребята, много читают, им и так уже оскомину набили всевозможными советами и нравоучениями. Если уж говорить им, то надо говорить что-то новое. Пусть они мечтают об антиматериях и антимирах. Будет время — сами поймут, что на земле жизнь надо прожить по земному времени.