У старика тоже были свои земные заботы. Даже свои домашние дела, которые он выполнял каждый вечер в той же последовательности. Сперва он затопил плиту. Когда дрова разгорелись, взял ведро и пошел за водой. Валил снег, и тропу к проруби опять занесло. Ветер бросал в лицо колючий снег. Старик светил карманным фонариком, пытаясь отыскать тропу, по которой ходили за водой.
Когда он вернулся, комната показалась уже уютней: в плите весело трещали поленья и стало теплее. Старик поставил на плиту чайник и проверил свои запасы. Опять забыл зайти в магазин. В шкафу нашлась горбушка хлеба, кусок мяса и немного колбасы. На ужин хватит.
Науму Сидоровичу довелось за свой век жить и питаться по-всякому. Он знал жизнь и обеспеченную, приходилось ему жить на хлебе и воде, притом порой и хлеба не было. Он жил и в богато обставленной квартире со всеми удобствами, и приходилось ему лежать на жестких нарах холодного и сырого барака. Он получал и цветы и пинки, слышал крики восхищения и злые окрики.
Старик открыл дверцу плиты и присел погреться у огня. Хорошо вот так посидеть дома, перед огнем, и не думать ни о чем. А как заставишь себя не думать, пока жив, все думаешь: «Как там Изольда, бедная Изольда!» Изольда, его доченька Изольда под следствием, обвиненная в растрате, в хищении.
Науму Сидоровичу самому пришлось побывать даже в тюрьме, но и тогда, в те тяжелые времена, он сумел отнестись к своему положению философски. Он был один из многих. Но — Изольда, доченька! У нее ведь жизнь только начинается. Что она знает в жизни? Школу, подруг школьных да книги.
Старик знал, в чем обвиняют дочь. И ничем не мог помочь ей: все подтверждалось документами, да и сама Изольда признала растрату. Но старик не верил, что Изольда воровка, расхитительница. Что-то тут не так.
Когда он думал об Изольде, на душе становилось невыносимо тяжело. Он долго не мог заснуть, потом начинала болеть голова. И Наум Сидорович старался заставить себя думать о чем-то другом.
«Неужели Коллиев отберет инструменты?» Наум Сидорович представил, каким ударом это будет для детей. Они увлеклись духовым оркестром. Он уже мысленно видел огорченные лица ребятишек и с печалью подумал, что в их глазах он будет чуть ли не предателем, человеком, не сдержавшим своего слова. Ведь они так уверены, что дядя Наум не даст их в обиду, отстоит созданный только что духовой оркестр.
Наум Сидорович в душе сознавал, что характер у него не ангельский. Все он требует, все ему мало. Да, требовать он умеет, но не для себя. Если ворчит и ругается, то отнюдь не ради себя, а во имя общего дела. Да, случается, он и хватает через край, слишком горячится, слишком много шумит. Но что поделаешь, если у него такой характер, если он не может равнодушно пройти мимо, а идет часто напролом.
Поужинав и убрав со стола, Наум Сидорович стал рассматривать книги на этажерке Изольды: что бы почитать перед сном? Тургенев, Горький, Толстой, Ремарк, Хемингуэй, Стендаль... А вот тетради — в них Изольда записывала понравившиеся ей мысли из прочитанных книг. О жизни, о любви, о счастье, о честности и искренности... Прекрасные, чистые, честные мысли — а сама теперь под следствием, растратчица.
Нет, сегодня Наум Сидорович не станет перечитывать эти тетрадки — и так слишком горько на душе. На пол упала лежавшая сверху книга. Старик поднял ее. «Молодая гвардия». Из книги выглядывала тонкая тетрадь в синей обложке. Наум Сидорович машинально развернул ее и увидел между страницами ветку березы с маленькими засохшими листиками. Дочь давала ему читать свои дневники, но эту тетрадку он видел впервые.
Наум Сидорович залез под одеяло, пододвинул настольную лампу ближе к кровати и раскрыл синюю тетрадку.
«Опять прошел день. И заполнен он был сплошной прозой: говядиной, рыбой, капустой. Большие весы отсырели и, кажется, врут. А счеты так заржавели, что костяшки, пожалуй, скоро придется передвигать двумя руками.