— Что это за штука?
— Другая материя, не наша, но обладает такой силой, что даже представить трудно.
— Да ну ее! А у меня есть привычная материя, такая, что дух захватывает. Тоже — смела! Чистый спирт...
Наталия накрыла стол одновременно и по старому карельскому обычаю и по-новому: посредине стола красовался, как положено, огромный рыбник и в конце стола, где сидела хозяйка, возвышался самовар — ее приданое, и для каждого из гостей была поставлена тарелка, вилка и нож, а рядом с горячими пирогами-калитками стояли тарелочки с аккуратно нарезанными кружками колбасы и ломтиками сыра.
— И больше ничего для гостя в вашем доме не припасено? — Степан Никифорович с усмешкой смотрел на сына.
— Чем богаты, тем и рады, — смутилась Наталия. — А что еще надо?
— Ты, невестушка, сиди. Об этом сам хозяин должен побеспокоиться.
— А надо ли? — Андрей подошел к шкафу и достал бутылку водки.
— Неси, неси на стол, — заговорила Наталия. — Кому ты бережешь?
— А вот невестка у меня правильная! — похвалил Степан Никифорович. Потом он взял свой саквояж и вытащил две бутылки. — А я с собой спирту прихватил на всякий случай. Просто хотелось поглядеть, угостит ли сынок или нет. Знаешь, Андрей, ты сам пей или не пей, а отца не забывай.
— Ну что ты, папа! Разве я забываю?
— Я ведь совсем молодой парнишка был, когда первый раз пришел с заработков. Извозом мы промышляли. Туатто встретил во дворе, помог распрячь лошадь. Пекка, ты помнишь его, дядю-то? Мой отец тебе ведь дядей приходился?
— Как же, дядю я помню, — промолвил Пекка. — Мужик был справный. Лошадь вашу тоже помню. Небольшая была, вороной масти, но сильная. Кормили ее хорошо. Не то что теперь в Хаукилахти лошадей кормят.
— Ну, завел опять о лошадях, — засмеялся Коллиев. — Тебе люди не так важны, как лошади. Даже родной дядя.
Пекка оборвал его:
— Ты, Коллиев, дядю моего не рожь. Не тебе о нем говорить. Это был человек: он знал толк в лошадях. А у нас — так и материться хочется. О людях-то у нас маломальскую заботу проявляют, о некоторых даже больше, чем следовало бы. А лошади — хоть с голоду подыхай. Такие у нас хозяева нынче пошли.
— Так ты и скажи это хозяевам, — посоветовал Коллиев.
— Ты ведь тоже того поля ягода.
Пекка всегда говорил то, что думал. Он не умел угождать, выпили по рюмке, и Степан Никифорович продолжил свой рассказ:
— Вошли мы с отцом в избу. Я вытащил четверть водки — вот тебе, туатто, от сына. У старика даже слезы на глаза навернулись, хотите верьте, хотите нет. Он не очень чтоб любил выпить. По праздникам если только рюмку пропустит. А вот о том, что сын ему привез четверть водки, он всю жизнь вспоминал.
— Да, дядя не был охочим до водки, — подтвердил Пекка. — Народ другой теперь стал. Выпить-то они не забудут, а что лошадей кормить надо — забывают. Наши отцы не такие были.
Пекка Васильев поблагодарил хозяев и ушел: «Лошадей, наверно, уже привели».
Конюшню построили совсем недавно. Благодаря стараниям Пекки в ней было всегда тепло и в стойлах чисто.
Лошади стояли мокрые от растаявшего снега и пота. Услышав скрип ворот, они повернули головы и заржали: они понимали, что теперь их накормят и на спину им набросят попоны. Лошади прислушивались к звяканью ведер, хотя и знали, что воды им еще не дадут. Сперва им положено сено, потом накроют попоной, потом дадут воду и овес.
— Ну, ну, не балуй, — ворчал Пекка. — Эх ты, растяпа, опять ключицы натерло. Тоже мне — нет чтобы посмотреть, в порядке ли хомут... Ты что, пугать меня вздумала? Все равно лягать не умеешь.
Пекка досконально знал каждого из своих подопечных. У каждой лошади свой норов, как и у людей. От людей их, пожалуй, отличало только то, что лошади не умели жаловаться.
Всю свою жизнь Пекка Васильев был связан с лошадьми. В детстве ему пришлось быть ездовым на чужом облучке, своего коня у них не было. Только когда Пекке исполнилось шестнадцать, им наконец удалось обзавестись лошадью. Они получили от государства ссуду и купили костлявого мерина. Откормили его, и он исправно служил несколько лет. Потом в Кайтаниеми организовался колхоз, и они отвели мерина на общую конюшню. Сделали это, разумеется, без особой радости, но что делать — все отдали своих лошадей, они тоже. Надо полагать, именно из-за этого мерина отец Пекки стал колхозным конюхом, а Пекка его помощником. Глядишь, своему коню и лишнюю охапку сена подбросишь или овса побольше сыпанешь. Они, конечно, сознавали, что поступают нечестно. Но скоро этому пришел конец: лошадь была уже старая, дни ее были сочтены. После этого Пекка относился ко всем лошадям с одинаковым вниманием.